П. Флоренский 

О РЕВНОСТИ*

 Письмо двенадцатое: ревность

Мне кажется, стало несомненным, что обсуждение любви вообще и дружбы в частности и в их конкретной жизненности почти неизбежно поднимает вопрос о явлении теснейше с ним связанном, – о ревности. Что прак­тически этот вопрос выдвигается на первую линию по важности, о том едва ли возможно двоякое мнение. Но, мне думается, недостаточно сознается большинством мы­слителей его теоретическая важность: в философской ли­тературе понятие ревности загнано куда-то на задворки и редко-редко когда его удостаивают взглядом. Вот поче­му мне кажется необходимым глубже проникнуть в поня­тие ревности. Полагаю, на основании сказанного в конце предыдущего письма, что уяснение понятия ревности слу­жит вместе к уяснению самого понятия дружбы и любви.

Итак, что же такое ревность?

В ходячем, интеллигентском словоупотреблении ре­вность понимается как порок или по меньшей мере как бесспорный нравственный недостаток, – нечто постыдное и достойное осмеяния. В основе ревности интеллигенцией принято усматривать и гордость, и тщеславие, и самолю­бие, и подозрительность, и недоверие, и мнительность, – словом, все, что угодно, но только не какое-либо мораль­ное преимущество. Этот взгляд на ревность особенно свойствен тому веку, который был революционно-интеллигентским по преимуществу, – XVIII-му; и осу­ждается ревность в особенности в том месте, где просве­тительская рассудочность царила нетерпимее всего, – в Париже.

«Гордость и тщеславие делают ревнивыми столько же людей, сколько и любовь», – сказал Буаст. «Любовь ре­внивцев походит на ненависть», – свидетельствует Моль­ер. «Ревность происходит более от тщеславия, чем от любви», – признает М-м де Сталь. «В ревности бывает часто более самолюбия, нежели любви», – указывает Ла­рошфуко. «Ревность грубая – это недоверие к любимому предмету; ревность деликатная – это недоверие самому себе», – рассуждает некто. «Самые ревнивые из всех лю­бовников – это любящие славу», – наблюдает Трюблэ. «Ревнивец – это ребенок, который пугается чудовищ, со­зданных в потемках его воображением», – думает Буаст. «Ревнивец проводит свою жизнь в отыскании тайны, от­крытие которой нарушает его благополучие», – подмечает Оксенштирн. Эту мысль облекает игрою слов Шлейермахер или Грилльпарцер: "Die Eifersucht mit Eifer sucht, was Leiden schafft", то есть «ревность с рвением ищет то, что доставляет страдание», или «что страсть», так как в произношении слышится «Leidenschaft»; каламбур, который можно передать приблизительно через: «ревность ревностно ищет, что – страсть». «Из недугов ума рев­ность есть тот, пищею которого служит наибольшее чис­ло вещей, а лекарством – наименьшее», – определяет Ноэль. «У ревности глаза рыси», – говорит Беллами. По­этому любовь и ревность несоединимы. «Когда самолю­бие господствует над ревностью, любовь потеряла свою власть», – утверждает Ленгрэ. «Ревность гасит любовь также, как пепел гасит огонь», – пишет королева Наваррская. «Сильные страсти выше ревности», – читаем у Ла­рошфуко.

Это – несколько расплывчатое, житейское – по­нимание ревности нашло себе законченную и психоло­гически мотивированную форму в чеканном определении ревности, данном Барухом Спинозой. Любовь, полная не­нависти к любимому предмету и зависти к другому, поль­зующемуся любовью первого, есть, по Спинозе, ревность. Спиноза тут чрезвычайно удачно пользуется образом сме­шения двух жидкостей, когда они, проникая одна в дру­гую, струятся и мутнеют, что обозначается термином fluctuatio. Так и при ревности: любовь и ненависть, сме­шиваясь, образуют fluctuatio , «струение» души, вслед­ствие чего сознание мутнеет и делается непрозрачным.

Ревность, по Спинозе, есть такое именно «струение ду­ши», происходящее зараз от любви и ненависти, сопрово­ждающейся идеей другого, которому душа завидует: "Нос odium ergarem amatam invidiae junctum Zelotypia vocatur, quae proinde nihil aliud est, quam animi fluctuatio orta ex

Amore et Odio simul, concomitante idea alterius, cui invideret".

Вот какими рассуждениями приходит Спиноза к этому своему классическому определению ревности.

Любовь, говорит он, стремится к взаимности, и при­том – к совершеннейшей взаимности. Всякое умаление и всякий ущерб, испытываемые нами в этом отношении, ощущаются как самоумаление, то есть причиняют силь­нейшую скорбь. Совершеннейшая взаимная любовь есть любовь всепоглощающая; мы хотим сполна обладать ею, она – наше высшее счастие, которое мы ни с кем не хотим делить и никому не хотим уделять. Если любимое суще­ство любит кого-либо другого более, чем нас, то ощущаем себя несчастными. Причина нашего не­счастия есть предмет нашей ненависти; следовательно, мы будем ненавидеть возлюбленного, потому что он лишает нас своей взаимности, и завидовать тому, кто поль­зуется этой взаимностью. Так возникает любовь, которая одновременно ненавидит и завидует, – ревность. Эта страсть особенно сильна, если нашим счастием завладел другой; и чем сильнее было счастие, тем ярче разгорается ревность, так что она, если не укротит ее какая-нибудь иная сила, затемнит всю нашу душу: ненависть к любимому предмету тем сильнее, чем сильнее была ранее любовь. (…)

Согласно житейскому пониманию, ревность есть вредный для любви и безобразный нарост ее; причины ревности чужды сущности любви, и потому ревность обычно признаётся устранимой из любви. Спиноза усматривает более тесную связь между любовью и ревностью; для него ревность – не случайный попутчик любви, а верная тень, появляющаяся на экране душевной жизни всякий раз, как любовь освещается изменою любимого; или, точнее, ре­вность, по Спинозе, есть необходимый эквивалент любви, возникающий при повороте отношений к худшему. Лю­бовь не исчезает, но преобразуется в ревность. Но все же и тут, на почве спинозовского анализа, мыслима любовь без ревности, при полной взаимности, так что ревность, хотя и необходимая психологически при известных условиях, получает в глазах Спинозы оценку отрицательную, как animi fluctuation, как затемнение сознания, как неукротимая страсть. Ревность в любви для Спинозы не есть лю­бовь: и потому, как инородная любви, как не-любовь, хотя с любовью и находящаяся в причинном отношении, в отношении эквивалентности, – ревность предосудительна. Таким образом, и Спиноза в итоге остается при ходячем понимании ревности. Почему же это произошло?

Чтобы ответить на поставленный вопрос, вспомним безжизненный и вещный характер всей философии Спино­зы. Не имея категории личности, Спиноза не может раз­личать любви к лицу и вожделения к вещи, – смешивает лю­бовь и вожделение, или, точнее сказать, подменяет пер­вую последним. Всюду мы читаем у него безличное res amata, что должно перевести: «вещь вожделенная», ибо вещь не может быть любима; да, res amata, но нигде нет речи о любимой личности, – о личности, к которой одной только и может быть приложен эпитет «любимая». Прав­да, в современном обществе нередко можно услыхать что-нибудь вроде «любимое варенье», «люблю сигары», «по­любил карты» и т.п., но для всякого здорового человека ясно, что это – или извращение и затемнение сознания, или же – насилие над языком. «Варенье», «сигары», «кар­ты» и т.д. нельзя любить, а можно лишь вожделеть. Но коррелят вожделения – ненависть с завистью; поэтому-то у Спинозы в исходном понятии любви получает такое ударение этот предосудительный момент ненависти с за­вистью. Однако как любовь не есть вожделение, так же точно и ненависть с завистью – не ревность, хотя, дей­ствительно, последняя так же относится к тому, что Спи­ноза разумеет под ревностью, как истинная любовь – к вожделению. Чтобы понять ревность в собственной ее природе, надо еще теснее связать ее с любовью, ввести в самое сердце любви и, подчеркнув личную природу люб­ви, вскрыть, что ревность есть сама любовь, но в своем «инобытии»; нам надо обнаружить, что ревность есть не­обходимое условие и непременная сторона любви, – но обращенная к скорби, так что желающий уничтожить ревность уничтожил бы и любовь. Точно так же в вожделе­нии есть всегда ненависть с завистью.

Чтобы показать это, прежде всего надо снять с ревно­сти тяготеющий над нею момент осуждения. Ревность так часто смешивалась с известными недолжными видами проявления ее, что самые слова «ревность», «ревновать» и «ревнивый», не говоря уже о «ревнивец», стали словами осуждения.

И однако, видеть в подозрительности, мелочном са­молюбии, недоверии, недоброжелательстве, злобе, ненависти с завистью и т.д. сущность ревности столь же неправильно, как в недавании свободы, лицеприятии, неспра­ведливости и т.п. полагать суть любви, или в холодности, черствости сердца, жесткости и жестокости его усматривать суть справедливости. Подозрительность, ненависть с завистью и т.п. – все это дурные, недолжные, эгоистиче­ские проявления ревности, рождающиеся от смешения любви с вожделением. Между тем два ряда исторических данных намекают на эту непредосудительность, и даже не только не предосудительность, а прямо положительность, должность ревности. В самом деле, во-первых, народ с богосознанием чистейшим, избранный народ еврейский, яс­нее, нежели кто-нибудь знавший и понимавший любовь Божию, настойчиво, непрестанно, без колебаний твердит о ревности Божией. Вся Библия насыщена и пронизана ревностью Божиею, и не считаться с этим – невозможно. А затем, во-вторых, народ чистейшей человечности, ге­ниальный народ эллинский, лучше кого бы то ни было знавший и понимавший человеческую любовь во всех ее видах, он опять-таки черту ревности имеет во всех как ос­новную черту, как черту характернейшую и неотъемле­мую от него. Фр. Ницше в своих набросках-«размышлениях» «Мы филологи» среди трех «избранных пунктов из древности» преднамечает к разработке: «Облагорожение ревности, греки – самый ревнивый народ». И с этим опять нельзя не считаться. Если и яснейший гений, и чистейшая вера являют нам ревность как силу положительную и необходимую в существе любви, как человече­ской, так и Божественной, то, значит, она и есть такова и, значит, она совсем не то, что побочные страсти, сопрово­ждающие ее.

Но что же, в таком случае, сама ревность? Она – один из моментов любви, основа любви, фон любви, первичная тьма, в которой воссяивает луч любви. Любовь есть свободное избрание: из многих личностей «Я», актом внутреннего самоопределения, избирает одну и к ней – одной из многих, устанавливает отношение как к един­ственной, душевно прилепляется к ней. Ее, обыкновен­ную, «Я» хочет рассматривать как необыкновенную; ее, серую, – как праздничную; ее, будничную, – как торжествo. Она в толпе стоит, но «Я» вызывает ее торжество. Она в толпе стоит, но «Я» вызывает ее и с площади ведёт в прибранную горницу сердца своею. «Я» рисует воображение её на чеканном золотом поле. И – справедливо, ибо изображение – не карикатура, какую рисуют люди в большинстве случаев, это даже и не портрет, живописуе­мый мудрыми. Это – образ образа Божия, – икона. «Я», нарушая «справедливость» закона тождества, метафизи­ческим актом самоопределения, не рассудком, – всем су­ществом своим, решает видеть в избранной, одной из многих, личности – исключительную, из ряда прочих вы­ходящую, – одним словом, делает себя в отношении к из­бранной таким, что та личность делается для него «Ты». Дружба, повторяю, исключительна, как исключительна и супружеская любовь. «Много» – признак несовершен­ства объекта любви как таковою, признак незаконченно­сти «Ты» как «Ты». И многобрачие и многодружие ложны по самой идее своей и неизбежно должны или перейти в нечто личное, – первое в единобрачие, второе – в единодружие, или же вовсе растлиться и перегнить, – первое в отношения похоти, а второе – в отношения ко­рысти, то есть из полуличных сделаться вещными «Нель­зя, – говорит Аристотель, – нельзя быть другом мно­гих, имея в виду совершенную дружбу, точно так же, как нельзя в одно время быть влюбленным во mhoгих. Подоб­ная дружба кажется совершенством и как таковое может быть обращена лишь на одного человека».

Но если даже сказать здесь, что таких, любимых, «Ты» бывает «много», то все-таки к каждому, при любви, отно­шение – как к единственному. Всякая любовь в существе своем имеет избирательную, избирающую силу, есть dilectio, и потому любимый – всегда избранник, избран­ный, единственный. В этом-то и заключается личная при­рода любви, без которой мы имели бы дело с вещным вожделением и безразличием в замене вожделенной вещи вещью ей равною. Требование нумерического тождества любимой личности – хотя бы при отсутствии тождества генерического, признакового, то есть верность личности и при изменении ее, – характеризую любовь и вместе на­рушение ею закона тождества, тогда как требование гене­рического, признакового тождества вожделенной вещи, при безразличии к тождеству нумерическому, даже при непонимании его, и поэтому соблюдение закона тождества характеризует собою вожделение. Сознание единственности, – таково условие любви, даже в самых несовершен­ных ее проявлениях; мало того, даже для иллюзии любви нужна если не единственность, то хотя бы иллюзия един­ственности, неповторимости, исключительности, хотя бы он, любящий, мнил любимое существо единственным столь же неосновательно, сколь всегда мнил себя единственною в мире и истории всякая первая любовь, сколь ошибочно считает себя единственным каждый из «единственно законных» наследников и истолкователей Канта, сколь ложно, наконец, утверждает себя единственным «Единственный» Штирнера. Иначе, безусловно, невозмо­жна даже иллюзия любви, и будет в отношениях лишь корысть и смерть. Самая мысль о возможности замены од­ного лица другим как опирающаяся на признании омиусии, то есть вещности, есть мысль греховная и ведущая к смерти. (...)

Данные этимологии подтверждают те заключения, к koторым привел нас метафизический анализ понятия ревности. Понятие ревность в русском языке в основном своем направлении характеризуется как мощь, как сила, как напряжение, но вовсе не как страх, или ненависть, или зависть Рев-н-ив и соответственные производные рев-н-о-ва-ть, рев-н-ость некоторыми сближается с латинским riv-al-is, riv-in-us – соперник, – с французскими riv-al, riv-al-is-er, riv-al-it-é. Но если это и так, то все же остается не­ясным, каково коренное значение этого слова. Ответ на этот вопрос дать не трудно. Рев-н-ив чрез свою старославянскую форму рьв-ьн-ив-ъ приводится к тому же корню, что и семейство слов рв-ен-и-е, рев-н-ост-н-ый, рев-н-и-тел-ь.(…) Ревность, очевидно, то же, что и рвение, ревнивый – то же, что и ревнитель, ревновать –то же, что и рвать или, скорее, рваться. Сербское рв-а-ти имеет смысл eniti, рв-а-ти, ce-certare. Тут проводятся соотношения с санскритскими: ar-v-an –стремительно бегущий, по­спешающий, aurva– проворный, быстрый, конный, с грече­скими όρέφοντο– они поспешили, όpoùεiv–спешит, устремляется; с латинским ru-i-t, с древнесаксонским aru, древнесеверным Örr – быстрый, готовый, конный.

Как «иметь ревность», так и «иметь рвение» по своему корню означает лишь наличность силы, мощи, стремитель­ности. Это – противоположность вялости, бессилию, слабости. Вот почему «ревновать» нередко употребляется в значении «с силою, с энергиею стремиться к чему-нибудь» «быть энергичным в чем-нибудь». Ревновать чего или поревновать чего – значит, по В. Далю, «потщиться всеми силами», «со рвением стремиться к чему-нибудь». Так, говорится: «ревную знаний», «ревную небесного цар­ства», «ревнуйте же дарований больших». Ревновать кому, чему имеет значение «соревновать, подражать, после­довав или стремиться как бы взапуски, не уступая». Так, Ломоносов употребил оборот «ревнуйте нашему приме­ру»; так же точно говорится: «я всегда ревновал успехам его » и т.д. Отсюда мы можем с решительностью заклю­чить, что ревность прежде всего означает, как и указывает Даль, «горячее усердие, стремление» и даже, преимуще­ственно, – «к делу»; в этом именно смысле говорится: «рев­ность по службе», «ревность не по разуму». Вместе с тем ревностный – значит «самый усердный, прилежный, за­ботливый, предавшийся всею душою делу»; таков оборот. «ревностный поборник правды или за правду». (...)

Итак, общее заключение, к которому пришли мы, бу­дет таково: этимология и словоупотребление слова «рев­ность» и производных ею, бесспорно, подтверждают данный ранее метафизический анализ понятия ревности. А именно: окончательно снимается с ревности тяготею­щее на ней осуждение, и она признается лишь необходи­мым выражением, или, точнее сказать, лишь необходи­мою стороною сильной любви. Это-то и делает понят­ным, почему Слово Божие столь часто и столь упорно приписывает ревность Богу. Да и было бы совершенно непонятно, как состояние, само в себе предосудительное, может быть образом чего-то в Божественной жизни. Ведь никогда, ни при каких анфропопафизмах Богу не припи­сывается греха, или похоти, или лжи. Если же Ему припи­сывается ревность, то, как бы мы ни понимали эту Божию ревность, загодя можно утверждать, что она – нечто святое; и потому человеческая ревность не есть что-то са­мо в себе недолжное и скверное. Из сделанных же здесь разьяснений очевидно, что в таком приписывании Богу ревности должно видеть не натянутый анфропопафизм, а точное обозначение существа дела. Ведь ревность есть понятие онтологическое, а не психологическое и не этическое.

Но мало того, что ревность есть необходимый момент любви. Она, по распространительному толкованию преп. Исаака Сирина, есть необходимая сторона всего доброго, что ни есть в человеке. Она вообще есть сила, осуществ­ляющая добрые желания. «Кто имеет добрые желания, тому противление не может воспрепятствовать исполнить оныя... Бывает же это по следующей причине. За всякою мыслию доброго желания, в начале его движения, последует некая ревность, горячностию своею уподобляющаяся огненным углям; и она обыкновенно ограждает сию мысль и не допускает, чтобы приблизилось к ней какое-либо сопротивление, препятствие и награда, потому что ревность сия приобретает великую крепость и несказанhvю силу ограждать на всякий час oт расслабления или от боязни при устремлениях на нее всякого рода стеснительных обстоятельств. И как первая та мысль есть сила святого желания, от природы насажденная в естестве ду­ши, так ревность сия есть мысль, движимая раздражитель­ною душе силою, данная нам Богом на пользу, для соблюдения бедственного предела, для выражения понятия о своей свободе исполнением естественного желания, на­ходящегося в душе. Это есть добродетель, без которой не производится доброе, и она называется ревностию, пото­му что время от времени движет, возбуждает, распаляет и укрепляет человека… Некто... ревность свою в словах своих назвал «псом и хранителем закона Божия», то есть добродетели...»

Далее, св.Отец объясняет, что ревность слагается из страха утратить благо и из стремлений удержать его; вот почему ослабление ревности – худое предзнаменование, обусловленное либо охлаждением духовным, либо самонадеянностью и гордостью, то ecть отношением к духов­ному благу уже не живым и личным, а имущественным и плотским, как в какой-то вещи, которую можно поло­жить под замок и, не переживая ее, все же владеть, ею.

Так стремление к Столпу и Утверждению Истины осу­ществляется и сохраняется ревностью, этою для современного сознания загнанною и презренною силою нашего духа.

 

ОТПОР

от Николая Бердяева (потому что он на самом деле ревнует Софию к Флоренскому)

Последние главы "Столпа и утверждения истины" посвящены дружбе и ревности. В письмах о дружбе и ревности весь пафос книги. В дружбе видит свящ. Флоренский чисто человеческую стихию церковности. О дружбе говорит он много хорошего и красивого, но безмерно далекого от православной действительности, в которой мудрено найти пафос дружбы. Это у свящ. Флоренского совершенно индивидуально, лирично, он оправославливает античные чувства. Фактически в [православной] (официально-церковной) жизни пафос недоброжелательства и осуждения гораздо сильнее пафоса дружбы и любви. И не потому это так, что грешна человеческая природа, но и потому, что вырождающиеся формы quasi-православного сознания несут с собой истребляющее недоброжелательство к человеку и всему человеческому. Но от этого недоброжелательства нимало не торжествует и божественное в жизни, скорее наоборот. Лишь положительное доброжелательство к человеку и человеческому помогает раскрытию в человеке божественного. Очень показательно и знаменательно, что свящ. Флоренский заканчивает свою книгу апологией ревности. В этой патетической апологии есть элемент оригинальничания, но хвала ревности и внутренне необходима для выдержанности духовного стиля книги. Пафос ревности [семитический пафос] (ветхозаветный), ревность в религиозно-углубленном ее понимании имеет [семитическую] (юдаистическую) природу, [и семитический исток. Для стиля семитической церковности необходим пафос ревности.] Ревность и есть фанатизм, чувство собственника, воля к разделению. В обыденной жизни ревность хочет иметь собственность только для себя, любит только свое, свой круг, свой дом. В жизни религиозной ревность рождает притязание, что Дух дышит не там, где хочет, а только у "нас"[4]. Ревность в церковной жизни и была вечным источником фанатизма, ненависти, злобы. Это было проявление [семитического духа в христианстве, старого] духа ревности Ягве к народу своему израильскому, и народа израильского к своему Ягве. [В религиозной ревности всегда чувствуется религиозное несовершеннолетие, такое же религиозное несовершеннолетие, как в религиозном страхе.] Но должно было через это пройти человечество. Ревность не следует смешивать с рыцарским чувством верности и воинственной защиты своей правды, [чувством скорее арийским, чем семитическим.] Духовный стиль свящ. Флоренского должен петь хвалу ревности, но он враждебен духу рыцарскому. Наша церковная жизнь слишком мало в себе имеет рыцарского благородства и слишком много ложной ревности, ложного фанатизма, ложного осуждения. Фанатическая ревность, нередко соединяемая с предательством святынь, подменяет положительные религиозные чувства и положительную духовную жизнь. В ревности и фанатизме есть ложная истерическая взвинченность, [которая так ужасает в наших "истинно-русских" людях.] В противовес апологии ревности у свящ. Флоренского я бы хотел написать апологию благородству. В пафосе благородства мы всего более нуждаемся. Ибо благородное происхождение человека обязывает. Нужно выбирать: путь совершенства, подобного совершенству Отца Небесного, духовного развития, путь евангельский, путь великих мистиков, уменьшающий дистанцию между человеком и Богом, или путь ложного смирения и послушания, увеличивающий дистанцию между человеком и Богом, задерживающий в низах. Первый путь более духовный, второй путь более душевный, только первый богочеловеческий, предполагает творческую активность человека и благородство духа человеческого

Ревность
Jealousy -  Etymology
The word stems from the French jalousie, formed from jaloux (jealous), and further from Low Latin zelosus (full of ZEAL), and from the Greek word for "ardour, zeal" (with a root connoting "to boil, ferment"; or "yeast"), originally a condition of zealous emulation
.
 
это как бы лестница лестница лестница  приспособление ведущее ведущее вверх
это как бы музыка музыка музыка приспособление ведущее вниз
это как бы комната моего назначения в моем квартале и для меня
это как бы цель моего движения в моем понятии и для меня
 
это видимо ревность

 

урок ревности