Yoel Regev

1994-1996

 

ЦАРЬ ЭДИП

 

Этот дом

построен затем

чтобы разрушить место;

на картонных стульях

скачет пропавшее время.

А в саду маршируют

генералы впавшие в детство

Как евнух в гареме.

 

Are you sleeping братец Иаков?

Нет, нет, братец Эсав

Я не сплю.

The snow is slowly melting

И я оборачиваю ноги

В овечьи шкурки

Догадайся, зачем!

Я не сплю, братец Эсав

До сна ли в такое время?

Слышишь, как грохочут ветряные мельницы в Риме?

Это они мелют, братец Эсав,

Флорентийские ночи;

Всех мелют, кто не заодно с нами.

Братец Эсав

Отчего, сын мой, ты сегодня вернулся

Так рано?

- Оттого, отец, что твой Б-г

Был мне в помощь.

Знаешь, я все рубил головы у какой-то гидры

А они вырастали опять за ночь.

- Они всегда будут вырастать снова за ночь.

Тебе надо было взять с собой твоего брата,

Чтобы он прижигал раны

Каленым железом.

Но скажи, сын мой,

Отчего у тебя такие большие руки?

- А это чтобы съесть тебя,

Мой отец,

Чтобы съесть тебя побыстрее,

Не узнав.

 

 

***

 

Мы гоним за альпийские хребты

Овечье стадо дома Авраама,

И в черном небе гончие собаки

Пугают проходящих по земле.

Сын хеттов, торговавших у ворот,

И финикиец вечный раб бумаги

Ведут меня сквозь тёмные сады,

Где налился тяжелым соком плод

Шаббатианских полуночных бдений

К подземным праотеческим пещерам,

А в запыленных амстердамских колбах

Взбухая, пенится измена сыновей.

Деревня талмудической эпохи.

Слепые идолы чернее, чем базальт.

В пустой могилу на пути в Бейт-Лехем

Наш неизвестный враг печальный ангел

Европы, залитой полночным лаем

Не разожмет до самого рассвета

Железной хватки мертвых челюстей,

И не раскроет братские объятья

Стекольщику из рода Яакова.

Не плачут об ушедших сыносьях

И силуэты в предрассветной дымке

Не ходят над забытыми холмами,

Когда завсегдатай берлинских опер

Пьет чай в салоне Генриетты Грец.

Сын хеттов, торговавших у ворот,

И финикиец, знавший толк в бумаге,

Ведут меня за тёмные сады,

Где через тусклые, шлифованные стекла

Видны остатки римских катакомб,

И запах дыма над горами Иудеи,

И тихий хрип чахоточных больных.

  

МАРШ ГЕНЕРАЛА БАР-КОХБЫ

 (1)

 

Начинается время;

                                 Закрываются двери,

Приближаются лица.

Всем, кому еще снится средиземное море

В рукава по поэме,

А воздастся по вере

В белом храме подземной столицы.

За развал коалиций,

Нарушенье пропорций

И растление граций

Наш заржавленный кубок

- Здоровье генерала Бар-Кохбы!

Усмирявшего Польшу,

Ломавшего саблю

Над серебряным веком

- Здоровье генерала Бар-Кохбы

Отрубавшего пальцы,

Вырывавшего кедры.

Ударим в тыл

                        десятому легиону,

Часовые небесной пехоты!

Ударим штыками по зимнему солнцу

Над масличной горою

- По черному солнцу!

 

(2)

  

Начинается время

                                  выходят из черного моря

Красные звери.

Потерявшие имя

Долго ль нам прятаться

За портьерой неба?

Офицеры полков

Генерала Бар-Кохбы

Протыкают штыками

Небесную крысу!

 

Мы сегодня меняем стансы на бомбы!

Мы уходим в подполье средиземное море

Спасет нас от конниц

Всех фараонов мира!

Мы уходим в пустыни.

И львы стерегут подходы к нашим пещерам;

Мы уходим в горы

Пусть в холодных ущельях

Умрут легионы!

Всех, кто прятал свою любовь

За листом Гемары,

Мы привяжем ремнём тфилина

К мрамору Аполлона!

Командиры полков генерала Бар-Кохбы

В марш-броске из Мекки в Медину

Сапогами растопчут печные горшки.

Дрожи, мировая столица!

Мы сломаем ваши плющом увитые тирсы!

Мы разрушим ваши

Храмы, театры и цирки!

Пусть клубится под каблуками сапог

Генерала Бар-Кохбы

Пыль вашего мира!

Над масличной горой

Поднимается чёрное солнце

Иудейского мрака!

Здоровье генерала Бар-Кохбы!

 

(3)

 

Начинается время

                                   Надвигается море

На покинутый берег.

Часовые полков генерала Бар-Кохбы

Уходят под воду.

Колесницы стоят без движенья.

На пустом берегу

Сапёры строят ограду.

И заходит черное солнце

В Вене

Невзорвавшейся бомбой.

 

Всех, кто прятал свою любовь за листом Гемары,

Кто себя привязал ремнём

К статуе Аполлона

Мы сегодня сбросили с палубы

В тёмную воду;

Нам дороже печные горшки

Десятого легиона.

Начинается время.

Закрываются двери.

 

***

 

(1)

 

Подполковник Кьеркегор.

Ровно выглажены брюки.

Превзошедший все науки

Метафизики наивность

Он отстреливал в упор.

Порох сух, взведен затвор;

И, поднявши кверху руки,

В плен сдается объективность,

А соборность и всемирность

Улицы метут в Берлине.

У отрогов дальних гор

Собираются отряды

И грохочут барабаны;

К непогоде ноют раны,

Но уже протрублен сбор.

И, коней своих пришпоря,

Как бушующее море,

Скачут рыцари в атаку

И трепещут бусурманы

Впереди, во весь опор

Подполковник Кьеркегор.

 

Сущность силится настигнуть

Ускользающую ясность,

А философы отбросить

Субъективность и пристрастность.

В чем и кроется опасность:

Беспристрастность есть забор.

За забором ходят звери;

Глухо шелестят дубравы.

Здесь царят иные нравы;

Здесь живут лихие люди:

Сами воры, сами судьи, 

И над всеми верховодит

Подполковник Кьеркегор.

 

(2)

 

Пусть шериф за кружкой пива

Рассуждает о субъекте:

Он и сам боится смерти,

Как олень собачьих свор.

Возвративший все билеты,

Упразднивший все предметы,

Остается на свободе

Подполковник Кьеркегор.

 

В Копенгагене туманно.

Если вдуматься не странно,

Что Симоной Бовуар

Не была Регина Ольсен:

Женщины в холодных странах

Жизнь воспринимают просто.

Стерегут драконы кольца,

В рощах слышен птичий посвист,

Над землей клубится пар.

 

Все не в тягость для влюбленных:

Даже груз костей и мяса;

Только пара птичьих перьев,

Только шум прибоя в фьордах,

Лишь открытость и простор.

И, сорвавши с плеч погоны,

Навсегда оставшись первым,

В даль уходит рыцарь веры

Подполковник Кьеркегор.

 

***

 

- Кем ты чувствуешь себя этой ночью?

- Этой ночью?

- Ночью

- Зайцем Зайцем Зайцем.

Который бежит по меже.

Он бежит по меже за собакой,

И за его спиной встает солнце.

Если заяц не будет лаять

(не очень будет лаять)

он сможет подкрасться исподтишка,

и тогда

он разорвёт собаку всю целиком

до последнего клочка

шерсти.

 

***

 

Говорят, что поэзии

Полезна амнезия,

Как убийце амнистия,

А столице провинция;

Потому что у памяти

Пребывая на привязи

Не поднять тебе жалюзи

 

Говорят, что страдание

Полезно для зрения,

Как вода для растения,

А для солнца затмение;

Потому что устойчивость

Притупляет чувствительность,

А пауза длительность

 

И поэтому стоит ли

На себя глядя издали,

Вспоминая без устали

Кем мы были и не были

Объяснять происшедшее

Ибо только небывшее

Нас в себя не принявшее

 

Обладает способностью

Придавать неизвестности

Пусть и видимость ясности,

Но зато и надежности,

И, всего того еще более

Незасеянность поля

Боли, воли и так далее

 

ЗИМНЕЕ УТРО

 

Я уничтожаю следы грядущего зверя,

И это самое древнее занятие в мире.

Я топчусь в зимнем утре, как бык в коридоре;

Кажется, крысы перегрызли все струны на моей лире

Кроме одной.

Я прохаживаюсь по этому зимнему утру, как Папанин по льдине

Кажется, со всех сторон открытое море;

Я гуляю по льдине, как Сократ по эспланаде в Лимбе,

Кричат чайки, а Мыс Доброй Надежды

На Прошедшее Время

Исчез за кормой.

 

Этим утром когда искренность наконец стала возможна

Возможна настолько, что это никому уже и не нужно,

А пространство бросается в лицо, как соленые брызги

Как щепки разбитых плотов

Метафизических истин

Остается только праздновать  неудачу подледного лова:

Мир существовал затем, чтобы войти в книгу,

А ты существовал затем, чтобы войти в реку

И результат противостояния был до смешного

Ясен.

 

И когда в руке остается только чужая одежда

А дышать становится все труднее оттого что нечем

Из тумана показывается Мыс Доброй Надежды

На Сегодняшний Вечер.

 

***

 

Телеологией, врожденной, как порок,

Комета производится в планету.

Вокруг многообразие предметов,

Но все сгорает. К сожаленью, это

Необратимо. Громко трубят в рог.

 

Землетрясение. Везде обломки крыш

И стен домов, а также

Лучших из миров. И что же?

Быть может, ты не так уж и ничтожен,

Упсальский фехтовальщик. Но не объяснишь

Происхожденье видов тем, кто сам есть мышь.

 

Объективации безудержный поток

Куда верней, чем медленная Лета

Решит проблемы демографии. Восток

Горит зарёю новой, и Мазетто,

Наган приставивший к затылку донны Анны,

Лениво нажимает на курок.

 

***

 

Среди руин дымящейся аптеки

Журчит неиссякаемый ручей.

Растрачены все силы в споре с веком,

Где деспотизм обычай меж людей.

 

Где змей и конь преследуют Олега,

Средь беспощадной скуки площадей

И звери, запряженные в телегу,

Не в силах разорвать своих цепей.

 

Земную жизнь пройдя в какой-то мере,

Здесь восклицают: Боги! Сколь же хрупок

Всегдя вертящийся хрустальный шар.

 

А после избегают ускользанья

Чуть слышные шаги, шуршанье юбок

Амнезия. Родезия. Фонарь.

 

СОНЕТ О ЛОВЛЕ МОЛИ

 

Мне на плечи кидается бог Нахтигайль

О. Мандельштам

 

С днем рожденья, Клитемнестра!

Я поэт, сжигатель книг .

Дайте мне судьбу Ореста

Или вырвите язык.

 

В Кенигсберге месят тесто,

Заточил топор мясник.

Не andante, брат, а presto,

Вот и оборвался крик.

 

Кто считает звезды в небе,

Кто неверной деве Гебе

Шлет записки в будуар.


И громокипящий кубок

Повалив со стуком набок

Раздувает для потехи чуть занявшийся пожар.

 

***

 

Примирившийся с собой,

И, наверное, с судьбой,

С барабаном и трубой,

И с бессмысленной толпой,

И с проторенной тропой

 

Вянет лавр цветет жасмин.

Мавр ревнив а я один

Бью в литавры между льдин.

 

Ни колонны, ни двора,

Ни канцоны, ни пера,

Вносят мебель в номера

 

В дверь стучат пойди, открой.

Петр первый, я второй.

Мысли нарушают строй,

Слышен барабанный бой.

Постояли, посмотрели и старуха дверь закрой.

 

***

 

 Напоминанье. Смерть. Еписком. Крысы.

Крысиный ход крысиный сад.

Как ныне

(how now)?

А это уж, извини, от тебя не зависит.

Пойми, много есть таких вещей,

которые нам снились

(ты и сам

был бы не рад.

если б узнал)

Сорок девять дней подряд

Дорога ведет назад

(это называется дежавю)

Кто не жил наяву

Умирает во сне

За углом в двух шагах

Граммофон за стеной

От скончания века

На стене

Портреты.

Крысиный год, крысиный хвост,

крысиный глаз.

Двадцать первый пехотный полк

форсирует Лету

под перекрестным огнём

на нас

кто-то смотрит

в нем

ясность лилий

и сила быков

бытие

любовь веков

на распаханной борозде.

Добро пожаловать. Лучшие вина.

Наверное, это культ зерна.

И в нем есть что-то очень хтоническое.

Да уж, что есть то есть (говорит  Парменид)

Элевсин

Хамсин

начался семь недель назад

хамсин

сорок девять дней

Давид и сын,

Арфа Эола,

Лот и дочери

(самые лучшие вина)

сорок девять лет

уединения (одиночества)

в пещере

втроём с отцом.

Семь полных недель.

Откажись

От романтизма, пещер, наконец, крыс

скрещения рук

Покорись

любви, что движет?

Наступило время спуститься

В самый низ мира

Пойдёмте, дети отчизны

В следующий

Круг.