DREAM ON

Дрим-шоу, или Забытые сны о самом главном

 Сны о любви

 Много раз мне снилось, как мой папа берет меня маленьким четырехлетним ребенком в какие-то гости, в какие-то гости. Какая-то окраина города, где живет какая-то женщина, которую я не знаю. Мой папа едет к этой женщине и берет меня с собой. Помню топографию города, место знакомое-незнакомое, я здесь был – я здесь не был, дежа вю – жамэ вю. Похоже на метро, когда мне снятся очень часто новые станции московского метро, с такими названиями, которые я никогда не могу потом вспомнить. Никогда не могу вспомнить названия этих станций. И местности такие, как будто выходишь из метро и попадаешь в новые районы, в которых был и не был, параллельное пространство. Параллельный мир как две капли воды похож на этот мир, но отличается не то запахами, не то какими-то оттенками, так же как Америка - это страна снов. Америка может только сниться – когда ты садишься в самолет, ты начинаешь видеть сон. Я всегда засыпаю в самолете, когда еду в Америку. Просыпаюсь, когда уже возвращаюсь в Россию, и оказывается, что прошла всего одна минута. Так бывает рано утром, когда ты видишь быстрый сон, быстрый сон, когда ты видишь за минуту события по времени очень длительные. Возвращаясь к тому сну, он снился мне много раз и я знал, что это сон, это уже было когда-то не то в реальности, не то в другом сне. Я маленький, мне года четыре. Когда мне было девять лет, мой папа познакомился во дворе с одной дамой, ее звали Надежда, он представился уменьшительным именем, я подумал, что это странно – почему не сказал отчества. Потом я боялся, что папа влюбится в эту даму и уйдет из семьи. Это произошло во время прогулки с собаками. Он гулял с собакой, и она гуляла с собакой, а я был с ними вместе. Потом она дала нам книгу, как дрессировать собак. И я читал эту книгу очень долго. Особенно важно было, в каких случаях собаку можно бить, власть над собакой, жесткий строгий поводок, поводок с шипами. Иногда собаку можно бить! Но надо бить ее бесстрастно, не срывать эмоции на ней, а только для ее же пользы. Для ее воспитания. Для ее просвещения! В дальнейшем я видел тот сон по-другому. Это не папа должен встретиться с дамой, а я. А дама очень старая, ей больше ста лет. Это моя смерть. Я должен ее трахнуть. Потом я понял, что это моя мать. Один раз мне приснился сон, в котором отец заставлял меня трахнуть мою мать, говоря такие слова: ну, вот, есть же поговорка «еб твою мать», вот и еби свою мать. Есть поговорка «еб твою мать», вот и еби свою мать. Он говорил это много раз как заклинание. А я думал, что «еб твою мать» это вовсе не поговорка, а присловье. И другая ошибка. «Твою», а не «свою» же. И мне было страшно, я выбежал на лестницу и выбежал во двор, и тогда оказалось, что по улице, где я живу провели трамвайную линию, и там теперь ходят трамваи, а на самом деле трамваи ходили под окном, не вдоль, а поперек. И мне часто снятся рельсы и трамваи или метро. И на этих трамваях я еду куда-то, где живет эта дама, или она должна сесть на какой-то остановке. И однажды такая дама села на остановке, и я ее уже видел, она была старше меня лет на пятнадцать, это было не во сне. А я был подросток. И она говорила: ты, наверно, устал, и тихонько целовала в щеку. А потом оказалось, что она может меня обнять или даже погладить. Но родители мне не разрешили ходить туда, где бывает много таких женщин, потому что они опасны. Много лет спустя я встретил ее в трамвае, она была старая, больная и непривлекательная эротически, и я удивился, как она могла меня когда-то привлекать. И еще мне снился другой похожий сон, много раз. Как будто я иду в гости к одной хорошей девочке, которую я люблю, но у меня с ней что-то тревожное и сладкое. И я должен ее оставить. Или я не мог ее найти. Или я ее потерял или куда-то дел. Каждый раз в этом сне я помнил, что уже было когда-то раньше, то ли в жизни, то ли в другом сне. Просыпаясь, я чувствовал тоску, мне хотелось найти эту мою любимую девочку и договорить с ней тот разговор, допеть ту песню, долюбить, найти, вернуть. И еще я думал о том, что, возможно она сидит на полу, облокотившись рукой о мое колено и положив голову доверчиво и нежно. И тогда я понял, что это Мария Магдалина, а я Иисус.

И тогда я понял, что это Магдалина, а я Иисус. Мне очень хотелось ее найти, мне очень хотелось ее найти. Я ее вспоминал, я ее вспоминал. Я думал, что, может быть, это девочка, дочка друзей моих родителей, Леночка, с который мы играли в развод, когда нам было около четырех лет. Она показывала своих родителей, которые всегда ссорились. Однажды она ударила меня телефонной трубкой по голове, и сказала: «вот я ему сейчас покажу, сволочу этому», и я понял, что это был неправильный род. Потом мы рассматривали с ней спустя год фотографии в овальном яйце, на одной она была с отцом, а на другой она была одна. И я сказал, что мне больше нравится та, где его нет. Ее отец незадолго до этого умер, и ей эта фраза показалась очень страшной, и она смутилась. Много лет спустя я приехал к ней под другим именем. И мы долго разговаривали. А ее мать меня узнала. А спустя много лет она умерла. А до этого я встретил ее в метро или кого-то похожего. Я тогда очень любил ходить по метро и кого-то искать. Девочку. Эту. Или другую. Или мальчика. Себя. Она в ужасе убежала, а потом я узнал что она умерла при очень странных обстоятельствах. И еще были другие девочки, которые напоминали мне Магдалину. Я тогда очень любил песню: «ай донт ноу хау ту лав хим. Ля-ла-ла-ла-ла-ла….». И однажды мне приснился сон, в котором эта женщина, которую я должен полюбить, была совсем старой старухой, она мне очень не понравилась, потому что она была совсем старой и некрасивой. Но она была очень страстная и хотела меня съесть, или забрать в своё лоно. И я боялся, потому что я знал, что это ее тело воплощает в себе всю чуждость и ненавистность женского тела, всю чуждость и ненавистность для меня женского тела. Всю чуждость и ненавистность для меня женского тела. Всю его чуждость. Непереносимость. А точнее всю непереносимость тела Другого. Всю непереносимость тела другого человека, всю невыносимость бытия другого, всю невыносимость существования другого, потому что это другой – это не я. Если я умру, он не умрет, он останется. Он начинается там, где кончаюсь я. Он начинается там где кончаюсь я. Начало другого это конец меня. Поэтому я ненавижу и боюсь его. В нем моя смерть. Чтобы выжить я должен стать им войти в него хотя бы на несколько сантиметров, на то расстояние, которое отличает меня от него, которое отделяет меня от него, которое соединяет меня и его, которое делает меня им, которое заставляет меня долбать пустоту, как сказал Владимир Сорокин, долбать пустоту. Как сказал гений русской души в своей пьесе «Достоевский-трип». Достоевский труп. Войти в тело бытия другого. Захватить хотя бы несколько сантиметров бытия другого, сэкономить хотя бы несколько минут бытия за счет другого, поиметь, побыть, вот сладкий, сладкий грех, сладкий сон, катарсис, встреча, любовь, братство, побудь со мной, я тебя сейчас буду иметь!! Но все кончается, это не вечно, это можно только на чуть-чуть. И я знаю, что поэтому в нем моя смерть. И эта старушка была страшна как смерть. Я знал что я останусь здесь и никуда отсюда не уйду. А в другом сне это была моя мама, я знал, что я теперь буду жить с моей мамой, она будет моей женой, я буду с ней трахаться. Она будет любить меня так, как может любить только близкая душа, родное близкое существо. И она настолько же запретна,  противна, мешает моему бытию, как любое чужое тело, в том числе мое собственное. Но она и желанна. И я не хотел просыпаться, я хотел остаться там, но я вернулся. Сюда. Я здесь. Я с тобой.

Сны о страхе

 Больше всего я боюсь собак и кошек. Но почему. Собак я боюсь, потому что у них обычно бывает две головы. Как я это узнал. Впервые я начал бояться двухголовых в возрасте трех лет. Три головы не так страшно, две страшнее, нечет, раздвоение, теза-антитеза, но не синтез. Больше всего на свете я боюсь увидеть двухголовое существо. Если я попаду в ад, то там обязательно будут двухголовая собака. Еще больше я боюсь к ней прикоснуться, потому что двухголовая собака это «довер ахер», другая вещь. Если к ней прикоснешься, то тоже станешь «довер ахер». Тело чужого. То же самое тело другого человека, это тоже «довер ахер», тоже двухголовая собака, тоже страшно прикоснуться к ней. Другой человек – это «другая вещь». Две головы. Я боялся, что две головы будет вдруг у моей собаки. Прямо здесь, в реальности, что две головы будет у моей мамы, что вдруг я посмотрю на нее и  у нее окажется две головы. Я помню сон в возрасте двух – двух с половиной лет, я вижу двухголовое существо, оно смотрит на меня и кто-то злорадно смеется: «злые головы злые, страшно». Я думаю, что это моя мама. Возможно, она и правда пугала меня двумя головами, а потом забыла. А может, это было в прошлой жизни, где мы все могли иметь одну голову или две. Это самый страшный страх моего детства – я боялся двух голов. Две головы у близкого человека – приближение монстра, приближение чужого, приближения чудовища во плоти о двух головах. Его можно потрогать, и тогда ты тоже станешь таким – я думал, что это может случиться в любую минуту. Потом меня учили музыке. Я сидел у пианино, а мама сидела слева от меня и смотрела. Я боялся, что матовое поверхность черного цвета отражает мою голову, и у меня две головы. Тогда по моей просьбе закрыли пианино пестрым одеялом. Потому что родители знали, что я боюсь отражений, но не знали, что именно пугает меня в отражениях, я знал, что никому нельзя говорить. Когда пианино закрыли этой тряпицей, я увидел, что там все равно двухголовое существо. И мама тоже может оказаться двухголовой, если я посмотрю на нее во время игры или в перерыве. Двухголовый мир монстров был рядом, не только в отражениях, но даже в здешнем мире. Чем ближе другой – тем вероятнее, что он окажется чудовищем, двухголовым монстром, двухголовой собакой из царства мертвых. Когда мне дали впервые читать сказки Куна, древнегреческий мир, я боялся Орта больше, чем Цербера. Три головы не так страшно, даже веселее, это просто дракончик, сказочный герой, не страшный. А две головы – это бафомет, это гермафродит, это янус, это очень серьезно. Когда я увидел двухголового теленка в кунсткамере, я обмер от страха, потому что сквозь этого теленка, двухголового тельца, бафомета, я созерцал архетип Гермафродита, архетип двуединства, который есть любовь, который есть связь, который есть мы, расширенное я, двое одна плоть, единый кроветок, единый обмен веществ, единое сердце, единое тело, но две головы. Сиамские близнецы. Чанг и Энг. Инь и Янь, УБАЮКИВАЮЩИЙ милый голос мамы, не бойся, это просто сон, это просто две головы, просто две головы. Но я боялся не только двух голов. Я еще боялся, что собака может оказаться мертвой, даже если она живая, потому что живой человек – мертвый. Почему же он мертвый, если он живой? Он мертвый,  потому что у него есть тело. Тело это граница, тело это тюрьма, я думал о том, что он мертвый, однажды мне приснилась тележка, где было много мертвых собак. Поздний вечер, тележка, груженная трупами животных, много мертвых собак, это наш опыт. Это наша жизнь. Я понял, что жизнь – это смерть, что жизнь это тележка,  груженная мертвыми душами. Когда мы выходим из материнского лона, мы попадем в ад, где нас уже не защитит симбиоз, где прерывается связь, где кругом враждебная химическая среда, враждебная информационная среда, это называется жизнь. Жизнь – самая страшная смерть, жизнь – это самая страшная смерть, жизнь – это самая страшная смерть. Чтобы научиться жить,  нужно научиться дышать, нужно научиться плавать, нужно научиться водить машину, нужно научиться печатать на компьютере, нужно научиться шить, нужно научиться говорить, нужно научиться любить, нужно научиться воевать, нужно научиться читать, нужно научиться писать, нужно научиться считать, нужно научиться банковать, нужно научиться торговать, нужно научиться варить, нужно научиться готовить, нужно научиться мыться, нужно научиться вытираться, нужно научиться зашнуровывать ботинки, нужно научиться рисовать, нужно научиться делать бомбы, нужно научиться делать пи-пи, нужно научиться делать шарики, ой, шарики-шарики-шарики, нужно научиться пользоваться презервативом, нужно научиться пользоваться техникой, нужно научиться еще очень многому, но, прежде всего, конечно, плавать и водить машину. Нужно научиться всему, очень долго нужно учиться, на это уходит вся жизнь. А потом еще там есть такой другой какой-то сон. Я сейчас скажу, я забыл. Я забыл. Сейчас я вспомню. Если он выходит. Я перестал бояться двух голов, когда познакомился с Ингой и Лешей Аксеновыми, они из Твери. Они делают мягкие игрушки, в том числе мертвых и уродов, но это очень добрые игрушки. Многие не понимают, думают, что злые. Как-то я пришел на их выставку, посвященную Уродам. Она называлась «Уроды – детям». Это были мягкие игрушки уроды, в том числе двухголовые тоже, сиамские близнецы, играла музыка 60-х годов, Кристалинская, Хиль, Сенчина, Толкунова. Было светло и тепло. Уроды были мягкими, мягкие игрушки. Они были не страшные. Они были не чужие. Они были свои. Их можно было погладить, с ними можно было поговорить, они были Божьи твари, такие же, как я. И музыка была добрая, оптимистичная. Я потом участвовал в проекте Аксеновых, и я принес картинки уродов, они стояли на полке вместе с фотографиями моих детей, дети их не боялись, потому что они не страшные. Это творение Божье, не другой, не чужой, а просто то, что есть вокруг. И я перестал бояться монстров, с тех пор я не боялся двух голов. Иногда этот страх возвращался как некий гештальт, но он был как воспоминание, как напоминание, что так бывает. И даже люстра которая называется «две головы», она меня уже давно не пугает, особаенно с тех пор как появилась эта разноцветная комната и этот дом, в котором я живу. И в общем-то в некоторых фильмах и клипах меня изображали двухголовым, и это мне нравилось, потому что это не страшно, это метафора, культурная метафора, она означает не раздвоение личности даже, а диалог, а диалог, это встреча с собой, встреча с другим, встреча с Богом, встреча с миром, встреча со своей головой, встреча со своей Анимой, встреча с собой, встреча с любимым, родным, единственным  существом, это любовь. И это не страшно. Это про нас. Это про то,  какими мы приведены сюда, стобы стать людьми, чтобы стать сынами света, чтобы стать настоящими, чтобы жить, чтобы не умирать, чтобы воспеть Бога, и чтобы этот сон стал явью, освободившись от химер и монстров нашего полдсознания, а также так называемой тысячелетней культуры. Я вернулся оттуда, я здесь. Мне хорошо и не страшно, потому что я вернулся. Я вернулся домой. Я дома! Я вернулся в разноцветный мир, разный, разноцветный, Божий, человеческий. Это наш мир, и он свят. Он может быть таким. Если мы проснемся.

 

Сны о религии

 1

 Я помню два сна о богослужении. Один сон был интересен тем, что я видел богослужение со стороны алтаря, я находился в святая святых, и оттуда видел молящихся как бы в волшебном фонаре, как бы в латерна магике, как бы на сцене, как бы такой картонный домик, или как если ты смотришь с другой стороны, весь изнутри, изнутри, в обратной оптике, с чем сравнить? С чем сравнить? В детстве у меня была такая игрушка – портативный проектор маленький ручной для слайдов, камера можно было его взять, слайдики вставлялись в него, можно было видеть как живет семейство медведей, или еще что-то происходит, и разные другие вещи, могло показаться что это приготовили специально для меня, потому что очень вкусный и яркий разноцветный мир. И кто-то говорит: смотри как красиво, смотри как хорошо, смотри как разноцветно, смотри как объемно, смотри как хорошо, как много всего там вокруг, там внутри, в оптике волшебного фонаря. Жизнь изнутри, жизнь увиденная изнутри, с той стороны, извне, изнутри, извне изнутри, извне изнутри. С той стороны, извне, изнутри, свет отраженный, свет невечерний, свет светов, свет, струящийся извне изнутри, отраженный мир, отраженный свет, отраженное бытие, отраженная объемность, отраженные формы, негатив позитив, но это не зеркало, это как-то иначе работает. Или волшебная табакерка, или есть такой вид театра, куклы там внутри, а ты смотришь из окна снаружи, снаружи, внутри. Или уголок дурова, маленькие паравозики с мышами, управляемые белыми мышами, едут по кругу в маленькой разноцветной коробочкие, а ты смотришь. Мир – это там где мыши, а ты снаружи, но можно сказать, что то что для мышей снаружи, для тебя может быть только изнутри. Я хочу вспомнить сон. Я нахожусь по ту сторону. Я пытаюсь вспомнить перспективу, где я был, где было мое я, где была моя перспектива, снаружи или внутри, с той стороны, или с этой? Сначала дверь была закрыта, потом дверь открылась, и я увидел этот мир с этой стороны. Сначала дверь была закрыта, и я даже не знал, что я в алтаре, потом дверь открылась, и я увидел, что снаружи происходит, и тогда я понял, что с моей стороны находится алтарь. И я понял что снаружи находится мир. А внутри находится алтарь. Можно сравнить, конечно, и с театром, вот я на сцене, раздвигается занавес, я вижу зрительный зал. Кто из нас активен, кто пассивен, кто из нас дух, а кто нюх? Кто из нас субъект, кто объект, кто из нас вдох, а кто выдох. Кто из нас я, а кто ты? А это с какой стороны посмотреть, с какой посмотреть, с такой и увидеть. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его. Я вижу дверь, открываю дверь, и за дверью, и за дверью, нет я не могу рассказать…  дверь… за дверью… ты и он. Мне тоже можно  войти. Нас трое, и мы советуемся между собой. И я с тобой, и ты с ним, и он с нами, и мы все друг с другом, бесконечно, разноцветно, невечерне, недневно.  Я, ты, он, а может быть и она, разноцветная, невечерняя, недневная и… может быть уже можно войти. Мне уже можно войти, мне уже можно открыть дверь, мне уже можно открыть дверь, чтобы ты вошел, вошла, с той стороны изнутри, извне, вокруг, внутри, я это то, что внутри тебя, ты это что внутри меня, но и вокруг меня тоже. Разноцветная, невечерняя, утренняя, утренняя, разноцветная, утренняя, невечерняя. Святая Святых. Смотри, смотри, смотрю, смотрю, увижу. Здесь, там, комната большая комната, моя комната, как в хрущевке моего детства, двухкомнатная квартира, смежные комнаты, дверь ведет в ту комнату, в ту комнату. Это называлось «в ту комнату». «В той комнате». Это дедушкина комната. Потом моя. Детская. Я пришел, приехал, прилетел сюда, оттуда сюда, с моей стороны, и дверь открывается. Дверь открывается, и выходит выходишь ты. И говоришь: здравствуй. Сейчас я позову и другого. Сладчайшего. Любимейшего. Какое счастье -  ты говоришь: какое счастье, какой я счастливый, что я могу видеть его каждый день, каждую минуту, каждую секунду. Какое счастье, что я могу видеть его и любить его,  каждый раз, каждый день. Какое счастье, что я могу радоваться ему, иметь его у себя, иметь его при себе, иметь его внутри себя. Какое счастье, какая радость, какой я богатый, какой это подарочек для меня, что он может быть рядом, всегда, всегда, каждую минуту, в этой комнате. И дверь открыта. Ты тоже можешь войти. И быть с ним. И я говорю: как тебе повезло, ты счастливее меня, ты можешь видеть его в этой комнате, каждый день, каждый миг, так позови же его, открой дверь, и пусть он войдет-выйдет ко мне. Чтобы я мог видеть его. И ты позовешь его, и он приходит. Кто же приходит? Кто же ты? Почему? Он приходит и смотрит. Ты приходишь и смотришь. Я могу видеть тебя, но только отсюда. Только с моей стороны. А почему ты плачешь? – спрашивает он. Я не плачу, это просто у меня слезятся глаза. От природы. От ветра. От pressure. Blood pressure. Я вижу, что это сон. Дверь в сон. Или наоборот. Дверь в явь. Сон, это сон во сне. Явь, это явь во сне. Или явь, это сон наяву. Я хочу проснуться, проснулся. Проснулся, смотрю вокруг, и вижу, что здесь только одна комната, и нет никаких дверей.

 2

 Мне снился сон, что я нахожусь на некой литургии. В небольшом притворе, дверь в алтарь открыта, вокруг иконы, но незнакомые,  некоторые, я их не помню. Несколько человек всего, может быть человек 10-15. Я стою с левой стороны. А священник стоит перед алтарем спиной к собравшимся. Есть какой-то свет и поется, все поют или слышат, и это продолжается очень долго, но в то же время очень быстро. Время нигде, оно здесь не нужно время, все и так есть. Разноцветный притвор, становится светло, и играет скрипка, играет скрипка, играет скрипка. И я вижу, что сейчас будет уже ответственный момент. И кто-то говорит, по-видимому, дьякон, если считать, что это церковь, на языке которого я не знаю, на очень высоких нотах, поет, и я знаю, что это значит по-русски, хотя я не знаю этот язык, но могу понимать. Это три слова, которые означают: с любовью приступим. А потом по-русски – с любовью приступим. И все светлее, ярче музыка, и такая теплая радость переполняет сердце, и я знаю, что это открытая литургия для тех, кто уже здесь. Потом я просыпаюсь и хочу понять, какая служба это. Какой конфессии. Православной, католической или еще какой-то. Я знаю, что это христианское богослужение. Так же я знаю, что это причастие. В русском православном богослужении в этом месте поется «со страхом Божиим и верою приступите». Где-то я читал, не помню, что там было в варианте каком-то и слово «любовь». Со страхом Божиим, верою и любовью приступите. Мне запомнилось так, что это, может быть, у ранних христиан так могли говорить, когда служили литургию, которая переходила в ритуализованную трапезу, агапу, названную так в честь любви – нетварной энергии, принадлежащей Духу Святому, который дышит где хочет и Которого нельзя никак оскорбить, никаким действием, потому что это просто невозможно сделать. И эта любовь проявляется в каждом слове, в каждом действии и в каждом телодвижении и в каждом дыхании каждого существа, сотворенного Всевышним изначальным и бесконечным светом, присносущим, животворящим, всепроникающим, всенаполняющим. А сама любовь не сотворенная, а тоже присносущная, тоже безначальная, бесконечная, энергия Творца, Отца, но и Духа, от Отца исходящего. А человек тоже наделен частицей этого нетварного света, и является носителем этих энергий. Но как-то по-своему. Необъяснимо и таинственно. Misteriously. Я никогда не сомневался, что Дух исходит только от Отца. У меня никогда не было проблем с филиокве. Я знал, что это лингвистический казус, связанный с какими-то падежами, с предлогами, и просто по латыни иначе нельзя сказать, приходится говорить «и Сына». Поэтому я никогда не думал, что католицизм это ересь, я думал это просто другой язык. Не мой язык. Но этот сон, «с любовью приступим», он был во мне всегда. И он связан с еще одним сном. Где есть любовь. Где ты сидишь возле меня, облокотившись рукой о мое колено и слушаешь меня. Ты Магдалина, а я Сын Человеческий. И я скоро отсюда уйду, оставлю тебе только Утешителя. Параклит. Ветер. А-Руах. Пневма. Иже дышит, где хощет… И-и-и-и вот что я хочу тебе сказать: ты женщина, у тебя другая вера – женская. Ты веришь в Артемиду Эфесскую. Ты веришь в Афродиту. Ты веришь в Изиду Египетскую. Ты веришь в Кали. Ты веришь в Богородицу, которая мать сыра земля. В водородицу, в кислородицу, углеродицу, ты веришь в интуишен, в контемпорари урбан ледженд, ты веришь в гром и совершенный ум, в Пистис Софиа. Ты веришь в Море. В Талатту. В Мировой Океан. Ты веришь в Присутствие. У вас там нет Креатива. Только прокреатив. Рекреатив. У вас там нет Творца. У вас там нет Логоса. У вас там нет Отца. У вас там только Мать. Как же мы поженимся-то с тобой? Разве это жизнь? Ноу, сенкс, извините, нам не по пути, подобное тянется к подобному. Я верю в Сотера, я верю в Эскулапа, я верю в Петуха, я верю в Гермеса, я верю в Тетраграматона, а при чем тут вот эта ваше все? И здесь и сейчас – это что? Это про что? Я хочу вперед! Я про будущее. Я про эсхатологию. Я не от мира сего. Или наоборот. Я возвращаюсь в этот сон и говорю: послушай, я тебе хочу сказать, что вот и я вижу, что мне нечего сказать. Потому что это все вхолостую. Здесь не хватает какой-то динамики. И тогда ты мне говоришь: отдайся потоку, плыви, на спине. Океан унесет тебя ровно туда, куда надо. Ты же не корабль, в конце концов. А просто такое существо. И ты же не рыба. А просто такой коралл. Моллюск. А я говорю: нет, я – рыба. Я – кит. Я – корабль. Я – ковчег Завета, я скиния, рыба-скиния, скумбрия такая. И я хочу плыть в определенном направлении. По определенному маршруту. Ааа… может быть, я хочу, чтобы меня поймали, какой-то рыбак, где рыба, там и рыбак. Как Бобби Фишер сказал: где Карпов, там и Фишер. Рыба Фиш. Но только не фаршированная рыба, которую готовит такая хозяйка, а Рыба, Рыба в полном смысле слова. Она же рыба, и она же и рыбак. Male Chauvinistic Fish. Я знаю, что ты гармоничнее меня, вы гармоничнее нас, у вас там уже все есть. Но ты вернись оттуда сюда.  Как рыба, которая доплыла до середины океана и устала. Логично плыть вперед. А может, ты уже доплыла? Может, быть, ты доплыла, и ты уже там. Но ты тогда вернись. Вернись  сюда и иди теперь со мной, куда я скажу. Потому что я таких с собой беру.

 

Сны об искусстве

Сны об искусстве – это немножко тавтология. Искусство само является чем-то вроде сна. Оно состоит из образов, образов реальности. Художник их создает с помощью слова, звука, визуальных форм, с помощью инструментов и, собственно говоря,  вызвает сны наяву у других людей. В странах, где нет творца, а есть только эманации, манифестации, медитации, в странах пантеизма, в странах даоизма, буддизма, кришнаизма, а так же в Мексике, где Кастанеда, Пейот, койот, там у них и творчество такое, вроде сна. Сновидчество. Они время не теряют на эту писанину, на эту живую пись, на этот музон, они там сразу медитируют уже сразу они там, им не надо сотворять, они уже там. Может у японцев есть какие-то хокки, танки, мы думаем, что это стихи, но оно ближе к трансу какому-то другому. Там им не нужны слова, Логос им там не нужен, они там такие все развоплощенные какие-то, в нирване там у них. Это у нас расщепленное сознание, потому что у нас креатор, демиург, мы вот тоже тогда креативом занимаемся, им смешно на нас, какие такие буковки, звуковки, там уже природа сама музыка. И там уже она же и живопись. А тишина – поэзия. Зачем звиздеть, когда надо спать? Спать, и все. У них там нет девяти лириков, каких-то там пророков-пасалмопевцев, там Будда, он пришел и му-му-му, корова там, священная, корова там, корова. Корова там. Вот. И выбор уже мы в открытом мире, Будда уже тоже здесь можно и Кришну, и Кастанеду, жри пейот и все, и будешь койот и все. И вопрос: что делать? Сотворять форму или активное сновидчество, видеть сны и там во сне гулять телом сновидения? Западники тоже они же туда же пошли, Минделл, Роберт Уилсон, Тимоти Лири, да сотрется имя его. Или не сотрется. Там это не важно, сотрется – не сотрется имя. Там вообще имя – вымя, там корова имя. Может надо не творчеством заниматься, а спать и видеть сны. Или по-другому: делать дела. Копать картоху, потом ее жрать, делать йогу по утрам, а зачем это ля-ля-ля? Зачем ля-ля-ля? Что это, кому это – ля-ля-ля? Что за смехуёчки, песенки какие-то? А еще у нас тут тоже аскеты говорят: не надо читать тоже литературу. И писать не надо. Молись – и все. Или там цицит одень, тфилин надень, повернись, некогда просто, это хобби, творчество – это хобби. Хобби. Хобби. Хобби просто, в свободное время – от работы, от медитации, можно накропать маляву, или чтобы заработать денежку. Или для развлечения. Пойди в музей – приобщись. Для развития. Или чтобы говорить, что ты крутой, «Баха читала? В койку!», чтобы охмурить любовницу. Или там мальчика, если ты совсем уж эстет. Я когда был маленький, мне родители говорили: хватит заниматься этой писаниной, хочешь в армию что ли загреметь? С таким аттестатом, который у тебя будет, если ты будешь тратить время на эту… творчество. А еще говорят: ты графоман. Не пиши, потому что все равно же так не получится как у Гёте например. А тем более посильнее. И вот я думаю, если не спать, если смотреть, вдруг окажется, что мне дали такую вещь, такую типа нити Ариадны, нужно ее ткать, будет ткань. Называется она может быть текстом. Текст – это ткань по-русски. Мы текстильщики. Работа такая. А какая – физическая или умственная? Вот у Полины есть стихотворение, она поэтка потому что. Поттери – керамика значит по-русски, поэтри – поэзия, поттери – это навык, процесс, технология, работа с вещью, рутина, овладевание, труд. Поэтри – это вдохновение, экстаз, транс, интуишен, эндорфины счастья, пальцы просятся к перу, перо к бумаге, графомания. А вот потому что в Европе разделяется умственный труд и физический, сон и явь разделяются, сон какой хочешь, такой и увидишь, а наяву надо долго изводить единого слова ради тысячи тонн какой-то там ерунды. На Востоке эту проблему даже не то что решили давно, ее там просто никогда не было, потому что там не различается сон и явь, инь и янь, дзинь и дзянь, цынь и цянь, субъект и объект, там как-то они иначе, диалектики там нет, боли у них там тоже нет такой как у нас, смерти нет, души. А нам тут как? Всю жизнь выбирать между поттери и поэтри, философствовать или жить, вот ты написал стишок, а он плохой, что делать? Так и оставить? Или же работать над ним дальше, я потом только понял слово мастерство. Там снимается уже различие, и когда  я вижу сон, где что-то там типа черновика, я могу проснуться, забыть, потом что-то вспомнить, иногда можно во сне навалять стишок. Грибоедов-то даже комедию, разностопный ямб, очень плотный, где каждое слово на своем месте, как в баснях Крылова, такой же размер, он же во сне все это навалял. В Персии. В Персии уже есть идея творца, там начинается уже креационизм, территория креационизма, наше полушарие, там правда он не совсем как в аврамических религиях, но уже они написали там эпос, эпос у них там есть, были причины значит написать. Может Грибоедов только сюжет увидел во сне, а детали, приемы он над ними работал, уже наяву. Я не могу писать про сны об искусстве в состоянии транса, это искусство или сны? Непонятно. Тут не может быть, не может быть тут и рыбку съесть и это самое. Какие такие сны об искусстве? Я не видел таких снов. Никогда не видел таких снов. Что это были бы за сны? Один видел такой сон. Точнее, он укуренный был. Глюк видел. Он мечтал всегда написать шедевр поэтический. А получалось он сам видел – фигня. Тогда он укурился какой-то дикой смеси из разных трав и-и-и написал, гениальная вещь. Он понял, что это гениально. Он чувствовал, что он творец, маг, теург, свободно и по-хозяйски обращающийся со словом, оно послушно и гибко плясало под его пером. Оно смеялось, оно плакало, оно пело, оно волновалось, оно хотело быть воплощенным, хотело сюда, хотело на бумагу, хотело быть прочитанным другими людьми, хотело встретиться на этой бумаге с другими словами, хотело славить Творца своего, человеческий разум, вместе со всеми словами, которые в наших устах язык, слава Творца. И оно каждое слово было Слово, с большой буквы. Даже матерное слово, даже слово на чужом языке, даже какое-то выдуманное слово, все было на своем месте, потому что это было как имена Адам давал зверям. Трезвость. Алёртнесс. Мастерство. Торжество разума, интуиции, воли, творческого вдохновенья и усердного труда, ответственность, высшая. Ответственность за каждую букву. Буквы все дышали, буквы сами сотворяли смыслы, буквы творили миры, в каждой букве было множество миров, каждая буква была вселенной, множество причин и следствий, множество связей, противоположностей, буква творила, каждая буква творила бесконечное множество миров. И каждая буква была плотью, вещью, человеком!!! Богом!!!! И он потом устал и отдыхал. Как Господь Вседержитель в седьмой день отдыхал и смотрел на каждую букву долго!  Бесконечно долго. И Каждой букве он радовался. Каждой палке, из которых буковки эти состоят, и как они стоят эти палки, гласные, согласные, как они согласны между собой, сколько в них потенции, силы, хвалы, молитвы, торжества, какое море смыслов и какая гармония, какая мудрость творца в каждой палке каждой буквы, в кружочке буквы о, в загогулинке буквы эль, в каждой, в каждой, букве, в каждом месте. И он отдыхал, а потом он протрезвел, прошел этот транс, который вызвала анаша. И он посмотрел, что он написал. Там на бумаге было очень мало слов. Там было написано: «вот, я вижу этот банан, я хочу съесть этот банан». И больше ничего. И он никогда больше не писал стихов, и никогда больше не курил анашу. И у него это осталось как вопрос: «ЧТО ТАКОЕ ИСКУССТВО»?

 

Сны о войне

 Будет ли война? Будет ли война? Будет ли война? В детстве я очень боялся, что будет война. У меня был на даче друг Сема. Он говорил, что будет война. Мне снилась война. Зеленый град, зеленые градинки, повсюду летят с неба и убивают все вокруг. И бомба нейтронная, атомная, нейтронная. Мама говорила: да не будет войны. На Марс переселимся,  в случае чего. Тогда уже Марс будет открыт. Начнется война, переселимся на Марс. Но я знал, что она вррет. Она думает – я маленький. Думает – я дебил. Наверно так ей вррали, когда она была маленькая. Как мне вррали. Мне всегда врали, проклятые шизики. Бабушка врала, что она никогда не умрет, а сама умерла. Мама вррадла, что не будет войны, а была война. Каждое утро была война. Каждое утро. С тех пор, как умерла бабушка, каждое утро была война.  Я просыпался каждое утро под вопли: «Сволочь! – Сволочь!» А меня называли «он»: «тихо, не ори при нем».Суки! Я вам не «он», суки! Когда умер дедушка, я понял: все, нет больше крыши. Теперь в доме я один за взрослого, а эти два уебка мне не крыша. Это я за ними должен присматривать, а не они за мной. Суки! Они меня называли «скотиной», «кретином», «идиотом чортовым». Суки! Ненавижу сук! Проклятые шизики! На Марс! Она думала, я не знаю, что такое Марс. Марс – это и есть война. Это бог войны – красный, багровый от крови убитых детей. И стариков. И женщин. И всяких там собачек-кошечек. На Марс! На войну! Сёма знал, что говорит. Иногда, правда, Сёма начинал сомневаться – может, не будет войны. Кто на нас нападет, кто? Американцы? Они нас боятся. Израильцы? Тьфу, на них плюнешь,  и они утонут. Китайцы? Да, китайцы. Их очень много. Они пойдут , даже без оружия нас задавят. Будет война с китайцами. Все боялись. Мама очень боялась. Боялась, что папу заберут на фронт. Что мы все осиротеем. И я боялся, что будет война с китайцами. Каждый раз по радио или по телевизору когда показывали программу «Время», я все смотрел и думал: будет ли война? Будет война. У нас был в школе военрук: Лазарь Моисеевич Межеричер, он тоже говорил, что будет война. Иногда мне снилась война. Один раз снилась так: огромная толпа народу, все куда-то бегут, разные толпы, пестрые, разношерстые толпы людей, все бегут. А потом где-то собираются и стоят в очереди, все хотят попасть в эту очередь. Там идет целая армия каких-то красивых очень, в униформах, разноцветных, пестрых униформах. Голубые в основном мундиры. Солдаты. И какой-то пункт, где все должны получить печать, кто получит печать, тот не погибнет в этой войне, а кто не получит эту печать, тому будет пиздец. И до меня доходит очередь. И мне говорят: поставь печать, тогда тебя не тронут, это такая война, где останутся только те, кто с печатью. И я думаю: а вдруг все наоборот? Вдруг тот, кто получит печать, тому будет пиздец? Только не сразу, а потом. И я проснулся. Я обманул его. Я не здесь. Я там. По ту сторону границы. По ту сторону войны. По ту сторону мира. По ту сторону добра и зла. Я тебя наебал. Я не поставил печать. Я проснулся. А ты остался там, в мареве сна. Это тебе пиздец. Фреди Крюгер долбаный. Я тебя не боюсь, Фредди. Я сильнее тебя. Потому что ты можешь жить только во сне, а я, у меня этот мир, его оружие. У меня есть пистолет, автомат-узи, автомат-УЗИ, которым я просвечиваю таких, как ты, я вижу, что у тебя внутри. Я залезу к тебе в мозг, сканирую там все на хуй и увижу, что там нет ничего. Только сны. Ты просто чучело. Чучело сна. Фредди. Выходи. Командор. Ты звал меня? Посмотрим, каково пожатье-рукопожатье. Давай померяемся, чем там? Армс-реслинг. Кто кого? Ты кто? А-а-а – ты я. Зеркало. Обратная сторона меня. Негатив. Поня-ятно. Ты будешь говорить мне, что ты – это я. Понятно. Ну, конечно. И вот эти сны, они будут преследовать меня, мне долго снилось, что я кого-то убил, ма-аленького, ребенка, или кошечку. По неосторожности. Случайно. Или нарочно? Но это не я. Это он. Его и зовут-то по-другому – наоборот. Это анти-я. Это ё, ё-моё, просто ё-моё. Оно развеется как сон. Я видел такие сны. Вот один сон. Тоже про войну. Забыл. Сейчас вспомню. Можайск. Можайское шоссе. Я жил тогда в Кунцево, на границе. На границе Можайского шоссе и Кутузовского проспекта. За Триумфальной аркой, в которую входят все святые, маршируют, салвейшен арми, арми, салвейшен, арми оф салвейшен. Я видел во сне: идут пленные французы. По Можайскому шоссе. Им холодно. Они чего-то там между собой, междусобойчик, по-французски. И я среди них. Точнее, мое я парило там свободно. У меня была рассеянная точка зрения, я не был персонажем сна. Французы были я, я был французами, я был Можайское шоссе, а сам я лежал на своей кровати в Кунцево, на той кровати, где было много войн и побед. И поражений. Где каждый бой, каждое сражение был Бородино, миллионы Бородино. Как писал поэт – «не до ордена, была бы Родина с ежедневными Бородино», как писал поэт, Кульчицкий,  может быть, или Багрицкий, или, может быть, Коган, кто-то из них. Откуда сон про французов? Мой дедушка? Да-а, он жил во Франции, но он жил во Франции совсем в другое время. Прадедушка? Прадедушка… херсонский купец, Морах Кранцфельд. Да не-е-е-т. Никто из моих прадедушек не мог воевать в армии Наполеона. Более того, даже хлебом-солью они его не могли встречать, потому что они все были за чертой. Биёнд зе пэйл. Ды грейнец. Пэйл. Ды грейнец. От сих до сих. Я пограничник. Я стою с автоматом-узИ и просвечиваю тебя с той стороны зазеркалья. Мордор! Я стою с автоматом, и я тебя не пущу сюда, я пограничник, это мой день! День пограничника! День маргинала! День Победы! V-Day! День бойца! День мужественного защитника своей Родины! Двадцать третье февраля. Двадцать третье! Февраля! Февраль, достать! Достать автомат-узИ из широких штанин. И не плакать, а стрелять! «Их винтовочки стальные» – на незримого фашиста, онаниста, вуайериста, садиста, эксгибициониста, гомосексуалиста, оккультиста, шизофреника, психопата, социопата, террориста, фундаменталиста, наркомана. Расстрелять… Расстрелять?! Расстрелять!!! Как бешеных собак!!! Стой – стрелять буду! Стрелять буду! И мы – барабанщики, здесь стоим. И я барабанщик, и я барабанщица, я Аркадий Гайдар, я защищаю голубую чашку. Чашу. Вазу. Вазу. Желто-голубую вазу. «Ялу-блу ваз». Жовто-блакитную. Я не пущу вас сюда. Мы пограничники, мы здесь стоим, на границе. Мы знаем, куда стрелять. Мы знаем, что на той стороне не люди, а враги. Если мы их не убьем, они нас убьют. Воин – это не убийца, воин – это святой. Александр Невский, основатель Лавры, Лаврентий, Фрол и Лавр, Дмитрий Донской. Мужик такой. Я не первый начал. Я дал сдачи. Я первый дал сдачи. С хоругвями, с иконами. Вступаем в город, не отдаем ни пяди, враг будет разбит. Нет любви без войны. Война всему мать. Война – начало начал. Сказал Парменид. Великий Парменид. Любовь до победного конца. Армия любви. Солвейшен арми, спасение под Благодатным Покровом под Божественным Омофором Любви. Бди! Будь начеку! Не трусь. В бой за Святую Русь! Полчища китайцев отступают. Зеркало превращается во что-то другое. Весь мир наш. Мы победили. Армия Союзников. Входит в города. В Польшу. Во Францию. В Германию. Мы разделим, разделаем эту эуропа рапта. Что не позволено Юпитеру, то позволено будет нам. Мы разделим этот мир на мирные территории. И будет красиво. И будет разноцветно. Как в том армянском сне. Он начинался как черно-белое кино, армянская комедия, в главной роли Фрунзик Мкртчян! И тоже, я не был героем сна, я был духом, парящим в невидимой перспективе, я был духом созерцающим и сотворяющим эту картину. Веселая, разноцветная, армянская семья. Итальянская. Еврейская. Армянская. Как в добрых армянских фильмах. Куда-то собираются ехать. Пестрый разноцветный мир – он наш! Он в наших руках! Как кубик-рубик. Приходит Рубик, Рубик приезжает на своем вазике, смешном разбитом вазике, газике. Рубик и его Газик. Ха-ха-ха. Рубик. Рубик, Газик, все смеются, Рубик, Газик, Сашик, Машик. Вазик, тазик. Все куда-то едут на этом газике. Яркое солнышко. Яркие горы. Сочное голубое небо. Теплое, синие, спокойное, море. И виноград. Повсюду гроздья винограда, виноградные лозы. И баранина – вкусное мясо и доброе вино. Пиросмани. Ника Пиросмани! Пир победителей. Пир на весь мир. Погода ну просто невозможная. Это солнышко. Настоящее. Не какое-то там солярный символ, рунический какой-то там, а просто солнышко, понимаешь? Просто солнышко. Мы отвовевали его, мы прогнали крокодила, дракона, наш армянский Гоги, Георгий, Григорий, прогнал крокодила. Мы здесь! Мы везде! Это наш мир! Давай обнимемся как родные, как братья, давай станем одним, давай станем всем. Но не какой-нибудь там гермафродит, бафомет, янус, а просто, просто давай уже наконец отдохнем, давай вкусить уже наконец-то эти плоды, эдемские, прекрасные, гору Арарат, вот этот рай, хрупкий рай, Божий рай, где возлежит и волченька с барашком, и все. Больше нет войны. Это тени, они ушли, только солнце, только солнце, только этот вот бесконечный надир, или может быть зенит, ну, не знаю, доживем ли, или внуки увидят. Может быть, наши внуки. Но для этого нужно… Что для этого нужно? Может быть нужно расслабиться? Или нужно набычиться!!! Пока он еще здесь, близ есть при дверех. Волк! Волк хочет съесть барашка, барашек хочет съесть розу, тревога! Аларм! Ни с места! Стой смирр-нна! Равняйсь! Не двигаться! Шаг влево, шаг вправо – будет война. Ты же не хочешь войны? Ты же за мир. Сиди тихо! Нет! Войны не будет. Но почему? Потому что война уже была. Мне грустно. Многие погибли. Другие – устали воевать. Им грустно. Хочется закрыть глаза и не видеть горы трупов. Среди которых мои близкие, даже я сам. Хочется не видеть море слез. Руины домов. Выжженные земли. Навеки отравленные атомными грибами регионы. Гора черепов, как у Верещагина. Потопленные пароходы. Взорванные самолеты. Разрушенные небоскребы. Искалеченные судьбы. Хочется закрыть глаза и не видеть всего этого. Потому что страшно, что война была. Но. Если ты будешь бояться увидеть это, тебе будет казаться, что война не была, а будет. И ты не сможешь увидеть бесконечное, разноцветное место. В котором нет войны. И нет его. Есть только ты и я.