Второй сон Веры Павловны

     И вот Вера Павловна засыпает, и снится Вере Павловне сон.
     Поле, и по полю ходят муж, то есть миленький,  и  Алексей  Петрович,  и
миленький говорит:
     - Вы интересуетесь знать,  Алексей  Петрович,  почему  из  одной  грязи
родится пшеница такая белая, чистая и нежная, а из другой грязи не  родится?
Эту разницу вы сами сейчас  увидите.  Посмотрите  корень  этого  прекрасного
колоса: около корня грязь, но эта грязь свежая, можно сказать, чистая грязь;
слышите запах сырой, неприятный, но не затхлый, не скиснувшийся. Вы  знаете,
что на языке философии, которой мы с вами держимся {68},  эта  чистая  грязь
называется реальная грязь. Она грязна, это  правда;  но  всмотритесь  в  нее
хорошенько, вы увидите, что все элементы, из которых она  состоит,  сами  по
себе здоровы. Они составляют грязь  в  этом  соединении,  но  пусть  немного
переменится расположение атомов, и выйдет что-нибудь другое: и  все  другое,
что выйдет, будет также здоровое,  потому  что  основные  элементы  здоровы.
Откуда же здоровое свойство этой грязи? обратите вниманиена положение  этой
поляны: вы видите, что вода здесь имеет сток, и потому здесь не  может  быть
гнилости.
     - Да, движение есть реальность, - говорит Алексей  Петрович,  -  потому
что движение - это жизнь, а реальность и жизнь одно и то же. Но жизнь  имеет
главным своим элементом труд, а потому главный элемент реальности - труд,  и
самый верный признак реальности - дельность.
     - Так видите, Алексей Петрович, когда солнце станет согревать эту грязь
и  теплота  станет  перемещать  ее  элементы  в  более  сложные   химические
сочетания, то есть в сочетания высших форм, колос, который вырастает из этой
грязи от солнечного света, будет здоровый колос.
     - Да, потому что это грязь реальной жизни, - говорит Алексей Петрович.
     - Теперь  перейдем  на  эту  поляну.  Берем  и  здесь  растение,  также
рассматриваем его корень. Он также загрязнен. Обратите внимание на  характер
этой грязи. Нетрудно заметить, что это грязь гнилая.
     - То есть, фантастическая грязь, по  научной  терминологии,  -  говорит
Алексей Петрович.
     -  Так;  элементы  этой  грязи  находятся   в   нездоровом   состоянии.
Натурально, что, как бы они ни перемещались  и  какие  бы  другие  вещи,  не
похожие на грязь,  ни  выходили  из  этих  элементов,  все  эти  вещи  будут
нездоровые, дрянные.
     - Да, потому что самые элементы нездоровы, - говорит Алексей Петрович.
     - Нам нетрудно будет открыть причину этого нездоровья...
     - То есть, этой фантастической гнилости, - говорит Алексей Петрович.
     - Да, гнилости этих элементов, если мы обратим  внимание  на  положение
этой поляны. Вы видите, вода не имеет стока  из  нее,  потому  застаивается,
гниет.
     - Да, отсутствие движения есть  отсутствие  труда,  -  говорит  Алексей
Петрович, - потому  что  труд  представляется  в  антропологическом  анализе
коренною формою движения, дающего основание и содержание всем другим формам:
развлечению, отдыху, забаве, веселью; они без предшествующего труда не имеют
реальности. А без движения нет жизни, то есть реальности, потому  это  грязь
фантастическая,  то  есть  гнилая.  До  недавнего  времени  не  знали,   как
возвращать здоровье таким полянам; но теперь открыто средство; это -  дренаж
{69}: лишняя вода сбегает по канавам, остается воды  сколько  нужно,  и  она
движется, и поляна получает реальность. Но пока это средство  не  применено,
эта грязь остается фантастическою, то есть гнилою, а на ней  не  может  быть
хорошей растительности;  между  тем  как  очень  натурально,  что  на  грязи
реальной являются хорошие растения,  так  как  она  грязь  здоровая.  Что  и
требовалось доказать: o-e-a-a-dum, как говорится по латине.
     Как говорится по латине "что и требовалось доказать", Вера Павловна  не
может расслушать.
     - А у вас, Алексей Петрович, есть охота забавляться кухонною латинью  и
силлогистикою, - говорит миленький, то есть муж.
     Вера Павловна подходит к ним и говорит:
     -  Да  полноте  вам   толковать   о   своих   анализах,   тожествах   и
антропологизмах, пожалуйста, господа, что-нибудь  другое,  чтоб  и  я  могла
участвовать в разговоре, или лучше давайте играть.
     - Давайте играть, - говорит Алексей Петрович, - давайте исповедываться.
- Давайте, давайте, это будет очень весело, - говорит Вера Павловна: - но вы
подали мысль, вы покажите и пример исполнения.
     - С удовольствием, сестра моя, - говорит Алексей  Петрович,  -  но  вам
сколько лет, милая сестра моя, осьмнадцать?
     - Скоро будет девятнадцать.
     - Но еще нет; потому положим осьмнадцать, и будем все исповедываться до
осьмнадцати лет, потому что нужно равенство условий. Я  буду  исповедываться
за себя и за жену. Мой отец был  дьячок  в  губернском  городе  и  занимался
переплетным мастерством, а мать пускала на квартиру семинаристов. С утра  до
ночи отец и мать все хлопотали и толковали о куске хлеба. Отец  выпивал,  но
только когда приходилась нужда невтерпеж, - это  реальное  горе,  или  когда
доход был порядочный; тут он отдавал  матери  все  деньги  и  говорил:  "ну,
матушка, теперь, слава богу, на два  месяца  нужды  не  увидишь;  а  я  себе
полтинничек оставил, на радости выпью" -  это  реальная  радость.  Моя  мать
часто сердилась, иногда  бивала  меня,  но  тогда,  когда  у  нее,  как  она
говорила, отнималась поясница от тасканья корчаг и чугунов, от  мытья  белья
на нас пятерых и на пять человек семинаристов, и мытья  полов,  загрязненных
нашими двадцатью ногами, не носившими калош,  и  ухода  за  коровой;  это  -
реальное раздражение нерв чрезмерною работою без отдыха; и когда,  при  всем
этом, "концы не сходились", как она говорила, то  есть  нехватало  денег  на
покупку сапог кому-нибудь из нас, братьев, или на башмаки сестрам,  -  тогда
она бивала нас. Она и ласкала нас, когда  мы,  хоть  глупенькие  дети,  сами
вызывались помогать ей в работе,  или  когда  мы  делали  что-нибудь  другое
умное, или когда выдавалась ей  редкая  минута  отдохнуть,  и  ее  "поясницу
отпускало", как она говорила, - это все реальные радости...
     - Ах, довольно ваших реальных  горестей  и  радостей,  -  говорит  Вера
Павловна.
     - В таком случае, извольте слушать исповедь за Наташу.
     - Не хочу слушать: в ней такие же реальные горести и радости, - знаю.
     - Совершенная правда.
     - Но, быть может, вам интересно будет выслушать мою исповедь, - говорит
Серж, неизвестно откуда взявшийся.
     - Посмотрим, - говорит Вера Павловна.
     - Мой отец и мать, хотя были  люди  богатые,  тоже  вечно  хлопотали  и
толковали о деньгах; и богатые люди не свободны от таких же забот...
     -  Вы  не  умеете  исповедываться,  Серж,  -  любезно  говорит  Алексей
Петрович, - вы скажите, почему они хлопотали о  деньгах,  какие  расходы  их
беспокоили, каким потребностям затруднялись они удовлетворять?
     - Да, конечно, я понимаю, к чему вы спрашиваете, - говорит Серж,  -  но
оставим этот предмет, обратимся  к  другой  стороне  их  мыслей.  Они  также
заботились о детях.
     - А кусок хлеба был обеспечен их детям? - спрашивает Алексей Петрович.
     - Конечно; но должно было позаботиться о том, чтобы...
     - Не исповедуйтесь, Серж, - говорит Алексей Петрович, - мы  знаем  вашу
историю; заботы об излишнем, мысли о ненужном, - вот почва,  на  которой  вы
выросли; эта почва фантастическая. Потому, посмотрите  вы  на  себя:  вы  от
природы человек и не глупый, и очень хороший,  быть  может,  не  хуже  и  не
глупее нас, а к чему же вы пригодны, на что вы полезны?
     - Пригоден на то, чтобы провожать Жюли повсюду, куда она берет  меня  с
собою; полезен на то, чтобы Жюли могла кутить, - отвечает Серж.
     - Из этого мы видим, - говорит Алексей Петрович, -  что  фантастическая
или нездоровая почва...
     - Ах, как вы надоели  с  вашею  реальностью  и  фантастичностью!  Давно
понятно, а они продолжают толковать! - говорит Вера Павловна.
     - Так не хочешь ли потолковать со мною? - говорит Марья Алексевна, тоже
неизвестно откуда взявшаяся: - вы, господа, удалитесь, потому что мать хочет
говорить с дочерью.
     Все исчезают. Верочка видит себя  наедине  с  Марьей  Алексевною.  Лицо
Марьи Алексевны принимает насмешливое выражение.
     - Вера Павловна, вы образованная дама, вы такая чистая и благородная, -
говорит Марья Алексевна, и голос ее дрожит от злобы, -  вы  такая  добрая...
как же мне, грубой и  злой  пьянице,  разговаривать  с  вами?  У  вас,  Вера
Павловна, злая и дурная мать; а позвольте вас спросить, сударыня, о чем  эта
мать  заботилась?  о  куске  хлеба:  это  по-вашему,  по-ученому,  реальная,
истинная, человеческая забота, не правда ли?  Вы  слышали  ругательства,  вы
видели дурные дела и низости; а  позвольте  вас  спросить,  какую  цель  они
имели? пустую, вздорную? Нет, сударыня. Нет, сударыня,  какова  бы  ни  была
жизнь вашего семейства, но это была не пустая, фантастическая жизнь. Видите,
Вера Павловна, я выучилась говорить  по-вашему,  по-ученому.  Но  вам,  Вера
Павловна, прискорбно и стыдно, что ваша мать  дурная  и  злая  женщина?  Вам
угодно, Вера Павловна, чтоб я была доброю и честною женщиною? Я ведьма, Вера
Павловна,  я  умею  колдовать,  я  могу  исполнить  ваше  желание.  Извольте
смотреть,  Вера  Павловна,  ваше  желание  исполняется:  я,  злая,  исчезаю;
смотрите на добрую мать и ее дочь.
     Комната. У порога храпит пьяный, небритый, гадкий мужчина.  Кто  -  это
нельзя узнать, лицо наполовину закрыто рукою, наполовину  покрыто  синяками.
Кровать. На кровати женщина, - да, это Марья Алексевна, только добрая!  зато
какая она бледная, дряхлая в  свои  45  лет,  какая  изнуренная!  У  кровати
девушка лет 16, да это я сама, Верочка; только какая же я  образованная.  Да
что это? у меня и цвет лица какой-то желтый, да черты грубее, да  и  комната
какая бедная! Мебели почти нет. - "Верочка, друг мой, ангел мой,  -  говорит
Марья Алексевна, - приляг, отдохни, сокровище, ну, что на меня смотреть, я и
так полежу. Ведь ты третью ночь не спишь".
     - Ничего, маменька, я не устала, - говорит Верочка.
     - А мне все не лучше, Верочка; как-то ты без меня  останешься?  У  отца
жалованьишко маленькое, и сам-то он плохая тебе опора. Ты девушка  красивая;
злых людей на свете много. Предостеречь тебя будет некому. Боюсь я за  тебя.
- Верочка плачет.
     - Милая моя, ты  не  огорчись,  я  тебе  не  в  укор  это  скажу,  а  в
предостереженье: ты зачем в пятницу из дому уходила, за день перед тем,  как
я разнемоглась? - Верочка плачет.
     - Он тебя обманет, Верочка, брось ты его.
     - Нет, маменька.
     Два месяца. Как это, в одну минуту, прошли два месяца? Сидит офицер. На
столе перед офицером бутылка. На коленях у офицера она, Верочка.
     Еще дна месяца прошли в одну минуту.
     Сидит барыня. Перед барынею стоит она, Верочка.
     - А гладить умеешь, милая?
     - Умею.
     - А из каких ты, милая? крепостная или вольная?
     - У меня отец чиновник.
     - Так из благородных, милая? Так я тебя нанять не  могу.  Какая  же  ты
будешь слуга? Ступай, моя милая, не могу.
     Верочка на улице.
     - Мамзель, а мамзель, - говорит какой-то пьяноватый юноша,  -  вы  куда
идете? Я вас провожу, - Верочка бежит к Неве.
     - Что, моя милая, насмотрелась, какая ты у  доброй-то  матери  была?  -
говорит прежняя, настоящая Марья Алексевна. - Хорошо я колдовать  умею?  Аль
не угадала? Что молчишь? Язык-то есть? Да я из тебя слова-то выжму: вишь ты,
нейдут с языка-то! По магазинам ходила?
     - Ходила, - отвечает Верочка, а сама дрожит.
     - Видала? Слыхала?
     - Да.
     - Хорошо им жить? Ученые они? Книжки читают, об  новых  ваших  порядках
думают, как бы людям добро делать? Думают, что ли? - говори!
     Верочка молчит, а сама дрожит.
     - Эх из тебя и слова-то нейдут. Хорошо им жить? - спрашиваю.
     Верочка молчит, а сама холодеет.
     - Нейдут из тебя слова-то. Хорошо им жить? - спрашиваю; хороши  они?  -
спрашиваю; такой хотела бы быть, как они? -  Молчишь!  рыло-то  воротишь!  -
Слушай же ты, Верка, что я скажу. Ты ученая - на мои воровские деньги учена.
Ты об добром думаешь, а как бы я не злая была, так бы ты  и  не  знала,  что
такое добром называется. Понимаешь? _Все_ от меня, _моя_ ты дочь, понимаешь?
_Я_ тебе мать.
     Верочка и плачет, и дрожит, и холодеет.
     - Маменька, чего вы от меня хотите? Я не могу любить вас.
     - А я разве прошу: полюби?
     - Мне хотелось бы, по крайней мере, уважать вас, но я и этого не могу.
     - А я нуждаюсь в твоем уважении?
     - Что же вам нужно, маменька?  зачем  вы  пришли  ко  мне  так  страшно
говорить со мною? Чего вы хотите от меня?
     - Будь признательна, неблагодарная. Не люби, не  уважай.  Я  злая:  что
меня любить? Я дурная: что меня уважать? Но ты пойми, Верка, что кабы  я  не
такая была, и ты бы не такая была. Хорошая ты - от меня дурной; добрая ты  -
от меня злой. Пойми, Верка, благодарна будь.
     - Уйдите, Марья Алексевна, теперь я поговорю с сестрицею.
     Марья Алексевна исчезает.
     Невеста своих женихов, сестра своих сестер берет  Верочку  за  руку,  -
Верочка, я хотела всегда быть доброй с тобой, ведь ты добрая,  а  я  такова,
каков сам человек, с которым я говорю. Но ты теперь грустная, - видишь, и  я
грустная; посмотри, хороша ли я грустная?
     - Все-таки лучше всех на свете.
     - Поцелуй меня, Верочка, мы вместе огорчены. Ведь  твоя  мать  говорила
правду. Я не люблю твою мать, но она мне нужна.
     - Разве без нее нельзя вам?
     - После будет можно, когда не нужно будет людям быть  злыми.  А  теперь
нельзя. Видишь, добрые не могут сами стать на ноги, злые сильны, злые хитры.
Но видишь,  Верочка,  злые  бывают  разные:  одним  нужно,  чтобы  на  свете
становилось хуже, другим, тоже злым, чтобы становилось лучше: так нужно  для
их пользы. Видишь, твоей матери было нужно, чтобы ты была образованная: ведь
она брала у тебя деньги, которые ты получала за уроки; ведь она хотела, чтоб
ее дочь поймала богатого зятя ей, а для этого ей было нужно, чтобы  ты  была
образованная. Видишь, у нее были дурные мысли, но  из  них  выходила  польза
человеку: ведь тебе вышла польза? А у других злых не так. Если бы твоя  мать
была Анна Петровна, разве ты училась бы так, чтобы  ты  стала  образованная,
узнала добро, полюбила его? Нет, тебя  бы  не  допустили  узнать  что-нибудь
хорошее, тебя бы сделали куклой,  -  так?  Такой  матери  нужна  дочь-кукла,
потому что она сама кукла, и все играет с  куклами  в  куклы.  А  твоя  мать
человек дурной, но все-таки человек, ей было нужно, чтобы ты не была куклой.
Видишь, как злые бывают разные? Одни мешают мне: ведь  я  хочу,  чтобы  люди
стали людьми, а они хотят, чтобы люди были куклами. А другие  злые  помогают
мне, - они не хотят помогать мне, но дают простор людям становиться  людьми,
они собирают средства людям становиться людьми. А мне только этого и  нужно.
Да, Верочка, теперь мне нельзя без таких злых, которые были бы против других
злых. Мои злые - злы, но под их злою рукою растет добро. Да,  Верочка,  будь
признательна к своей матери. Не люби ее, она злая, но ты  ей  всем  обязана,
знай это: без нее не было бы тебя.
     - И всегда так будет? Нет, так не будет?
     - Да, Верочка, после так не будет. Когда добрые будут  сильны,  мне  не
нужны будут злые, Это скоро будет, Верочка. Тогда злые увидят, что им нельзя
быть злыми; и те злые, которые были людьми, станут добрыми:  ведь  они  были
злыми только потому, что им вредно было быть добрыми, а ведь они знают,  что
добро лучше зла, они полюбят его, когда можно будет любить его без вреда.
     - А те злые, которые были куклами, что с ними будет? Мне и их жаль.
     - Они будут играть в другие куклы, только уж  в  безвредные  куклы.  Но
ведь у них не будет таких детей, как они: ведь у меня все люди будут людьми;
и их детей я выучу быть не куклами, а людьми.
     - Ах, как это будет хорошо!
     - Да, но и теперь хорошо, потому что готовится это хорошее; по  крайней
мере, тем и теперь  очень  хорошо,  кто  готовит  его.  Когда  ты,  Верочка,
помогаешь кухарке готовить обед, ведь в кухне  душно,  чадно,  а  ведь  тебе
хорошо, нужды нет, что душно и чадно? Всем хорошо сидеть за обедом, но лучше
всех тому, кто помогал готовить его: тому он  вдвое  вкуснее.  А  ты  любишь
сладко покушать, Верочка, - правда?
     - Правда, - говорит Верочка и улыбается, что уличена в любви к  сладким
печеньям и в хлопотах над ними в кухне.
     - Так о чем же грустить? Да ты уж и не грустишь.
     - Какая вы добрая!
     - И веселая, Верочка, я всегда  веселая,  и  когда  грустная,  все-таки
веселая. - Правда?
     - Да, когда мне грустно, вы придете тоже как будто грустная,  а  всегда
сейчас прогоните грусть; с вами весело, очень весело.
     - А помнишь мою песенку: "Donc,  vivons"  {"Итак,  живем"  (франц.),  -
Ред.}?
     - Помню.
     - Давай же петь.
     - Давайте.
     - Верочка! Да я разбудил тебя? впрочем, уж чай готов. Я было испугался:
слышу, ты стонешь, вошел, ты уже поешь.
     - Нет, мой миленький, не разбудил, я сама бы проснулась. А какой я  сон
видела, миленький, я тебе расскажу за чаем. Ступай,  я  оденусь.  А  как  вы
смели войти в мою комнату без дозволения, Дмитрий Сергеич?  Вы  забываетесь.
Испугался  за  меня,  мой  миленький?  подойди,  я  тебя  поцелую  за   это.
Поцеловала; ступай же. ступай, мне надо одеваться
     - Да уж так и быть, давай, я тебе прислужу вместо горничной.
     - Ну, пожалуй, миленький; только как это стыдно!