.

 

Брюсов – Павловской

Первая редакция

 

Москва, 1 декабря 1896.

[день рождения Брюсова]

 

Жду от Тебя письма

Мы расстались с Тобой, и я сначала совсем печалился. Мне хотелось опять сидеть с Тобой, читать Тебе г-жу Гиппиус, свой дневник, неизменного Тютчева – План моей жизни не позволял мне этого и я покорялся –

Есть странная связь между смелой фантазией и склонностью к холодной точности. Люди с пламен

 

 

Вторая редакция

Москва, между 1 и 4 декабря 1896.

 

Мне скучно без Тебя, птичка, хотя это и не значит, что я люблю Тебя, т.е. любить-то люблю, но не иначе, чем, например, Бальмонта.

Поговорим.

Как бы там ни было, я все же «писатель». Если б я не знал, как говорят влюбленные, я не знал бы самой азбуки, своего дела. Ergo, я умею говорить так, как говорят влюбленные. Можно сделать вывод, но – переменим разговор. Зайдем с другой стороны.

         Поговорим о странностях любви

         ------------------------------------------

         ------------------------------------------

         ------------------------------------------

         ------------------------------------------

Вот стихи, которые я как-то раз тщетно старался припомнить

 

 

Брюсов - Коневскому

                                                       Ревель, 18 июня 1890.

<…>

У меня стихов нет. Уезжая из Москвы, отдал цензуре сборник, листов в 10 печ.; между прочим, поэму о Северном Полюсе так или иначе закончил. Но здесь из стихов, - перевожу только любезную мне «Энеиду».

Вы спрашиваете о Вяземском. Я и сам знаю его мало. Вот еще отрывки его стихов о Балтийском море; - о Ревеле:

 

                     Я стоял,

                     Я внимал

         Этой музыке волн.

         И качалась душа

         По волнам, чуть дыша,

         Как на якоре челн.

         .   .   .   .   .   .   .   .   .

                     Чудный мир!

                     Вечный пир!

         Бог с тобою, земля!

         Я в соленой воде,

         Как в родимом гнезде,

         Будто брат корабля!

         .   .   .   .   .   .   .   .   .

 

 

Брюсов – Бальмонту

 

                                                     Москва, 24 января 1918.

         Дорогой Константин!

По просьбе С. А. Венгерова, пересылаю Тебе его воззвание.

Мне говорили, что Тебя постигло новое несчастие. Так ли это? – сообщение было «из третьих уст», я ему не вполне доверяю. Если же оно – правда, верь, что сочувствую Тебе всей душой, ибо за наши дни, больше чем за всю жизнь, научился понимать горести других. И очень хотел бы Тебя увидеть, - полнее, чем последний раз. Просто прийти к Тебе – не решаюсь, так как не знаю, какие дни и часы Ты менее занят. Может быть, сообщишь письмом, так как мне случается бывать близко от Тебя, даже проходить мимо дома, где Ты живешь. Что до меня, если бы Ты опять надумал посетить нас, то я, более или менее, остаюсь дома в понедельники и пятницы, после 4; совсем не бываю дома – субботы, воскресенья (читаю у Шанявского), также часто – вторники и четверги, по средам – то так, то иначе. Вообще, я «продался» Кружку, буквально «служу» в нем (хотя и с титулом «председателя»), что для меня – единственный сейчас способ зарабатывать денег столько, чтобы умирать постепенно, а не сразу.

И еще слышал, - из того же мало-достоверного источника, - что Ты читал в одно из воскресений на том вечере, куда приглашали и меня, но от которого я был должен отказаться ввиду своих лекций в университете Шанявского, - и что там, на вечере, было какое-то происшествие. Опять: правда ли это? – не знаю и думаю, что, как обычно, московские рассказы весьма гиперболичны. Затем вижу афиши о Твоих чтениях, но не вправе и мечтать их слышать, ибо уже много лет как «огневая рука» начертала над моей жизнью: «взвесил, измерил, разделил».

Ты видишь людей больше моего. Что Вячеслав? что Белый? что Мережковский? Эгоистично, но мне очень хотелось бы узнать об них именно от Тебя. За своим столом, как на камне на берегу океана, я собираю «шумы» - «слухи», но они очень смутны, и Твой голос, как повеление мага, обратил бы их в определенные образы. Можно ли на это надеяться?