Мы молчали, и вот в это время вошел с Таней (кажется, с ней) Василий Васильевич, маленький, щуплый, замерзший…<…> …и сразу, не поздоровавшись, с порога:

- Какая ночь! Звезды! Какие звезды! Халдеи, египтяне, арабы молились бы им, подняв к небу лицо, а они (с ненавистью он писал тогда свои злые последние книжечки-выпуски; прерывался голос от вражды)… а они преют в тесноте, в духоте, под сводами, потеют, свечи коптят, жарища, дышать нечем, каплет ярым воском сверху, ревут, как коровы, дымят угарными кадилами, глушат звоном… (задохся, протирает глаза неслушающимися, корявыми от мороза руками)… дуроломы!

<…> Он раздет Таней, глаза протерты платком, платок в кулачке, кулачок – на «дуроломов» - они все звонят! Злые глазки (глазки Шуйского, разыскивающие самозванца)  пробежали раз по комнатушке, столу Георгия Хрисанфовича… и вдруг:

- Какое лицо!

Он остановился перед портретом в убогой рамочке. Портрет словно тянул его к себе. Он сделал шаг, взял портрет со стола (мы молчали), поднес к глазам, опять отдалил, не выпуская из руки, опять приблизил.

- Какое лицо!

Рука поставила на стол, глаза держали перед собою. И вдруг повернулся к нам и требовательно, смешно до капризности, потребовал:

- Кто это? Кто это? Кто это?

Помнится, Сережа (Ф.) или Коля, кто-то из мальчиков, бросился отвечать, и даже начал что-то, что, доконченное. Было бы по смыслу: «Кто? А один из тех дуроломов, которые…» Но Мокринский прервал, не дав дойти до «дуролома» и ответил с той ласковостью и строгой спокойностью, которая была свойственна ему в последние годы его жизни:

- Оптинский старец иеромонах Анатолий.

<…> Может быть, кто-нибудь из нас и сказал бы еще что-нибудь, но В.В. круто и быстро отвернулся к столу, опять взял в руки портрет и опять – в глубокой задумчивости – повторил:

- Какое лицо!

 

Сергей Дурылин. В своем углу.  1929